Протянув руку, она нажимает на кнопку, спинка кровати медленно поднимается, пока я не оказываюсь в сидячем положении. Медсестра протягивает мне стакан воды, и я с благодарностью принимаю его.
– Мне нужно измерить ваши показатели, вы не против?
Я отвечаю ей одним кивком, и она подходит к монитору, берет зажим и закрепляет его на моем пальце. Монитор громко пищит, и, пока мы ждем результатов, она снова улыбается мне. Я замечаю маленький алмаз на ее обручальном кольце.
– Уровень кислорода в норме, температура тела восстановилась, но нам еще нужно за вами приглядывать. Доктор считает, что у вас может быть грудная инфекция, поэтому мы ввели внутривенно антибиотики, а также физраствор, поскольку у вас было обезвоживание. Кажется, за вас очень беспокоились, когда вы поступили. – Она двигается осторожно; она уверена в себе и спокойна.
Я наблюдаю за тем, как она измеряет мне давление. Манжета больно сжимает мою руку, и, когда я вздрагиваю от боли, она извиняется, продолжая улыбаться.
– Мне сказали, что вы довольно долго пробыли в бухте Уиттеринг. В это время года погода там и правда не самая благоприятная – неудивительно, что вы так замерзли. Я люблю гулять там зимой, но после этого я гораздо больше времени провожу у камина в пабе «Голова короля».
Я ничего не говорю, просто смотрю, как она отодвигает монитор, садится на край моей кровати и прижимает два пальца к моему запястью. У нее длинные ресницы, изящные руки и грациозные движения, словно у газели.
– Я не хотела уходить из бухты. Я не хочу быть здесь.
– Понимаю, но вы еще не очень хорошо себя чувствуете, поэтому пока мы не можем вас выписать. Не могли бы вы дать мне контактные данные вашей семьи? Нам нужно, чтобы вы назвали свое имя и место жительства, чтобы мы могли сообщить всем, кто беспокоится о вас, что с вами все в порядке. Могу ли я связаться с кем-то из членов вашей семьи, чтобы они могли приехать вас навестить?
Я смотрю на дверь за ее спиной, представляю, как посетители вваливаются внутрь с цветами, вырезанными вручную открытками, слезами, объятиями. Любовью. Я не знаю, что ей ответить. Я начинаю кашлять и не могу остановиться. Когда приступ наконец стихает, она протягивает мне стакан воды и салфетку.
– Я уже очень долго пытаюсь отыскать свою дочь, – шепчу я. Я вот уже двадцать лет не произносила этих слов вслух, потому что никто никогда не верил, что она вообще жива.
– Пытаетесь отыскать? Вы потеряли друг друга, когда пошли к морю?
Я так хочу ответить ей, но я не знаю, как. Меня трясет от страха, поселившегося в сердце уже очень давно.
Качаю головой, но ничего не говорю. Она смотрит на меня, потом снова отводит взгляд, записывая мой пульс. Я тяжело кашляю и сглатываю, пытаясь собраться с мыслями.
– Вы знаете ее номер? Я могу сейчас ей позвонить. – Она щелкает ручкой и возвращает ее в верхний карман.
– Я не знаю, где она. Я не хочу сделать ей больно. Но очень хочу сказать, что мне жаль. Пока не стало слишком поздно.
Мой голос тих и слаб, и я умолкаю, но она ждет, что я продолжу. Я думаю о сегодняшнем утре, которое началось так же, как и любое другое – нечеловеческие усилия, чтобы проснуться, одеться, поесть и продержаться несколько часов, не думая при этом о ней и о том, что могло бы быть, сложись все иначе. Я уже давно сдалась, смирилась с тем, что больше никогда ее не встречу. Но затем я увидела его лицо. Лицо Харви Робертса.
– И когда вы видели ее в последний раз? Вашу дочь?
Я снова начинаю кашлять, но мне удается перевести дыхание. В груди горит.
– Когда ей было пять дней. Я вернулась сегодня туда, где я в последний раз держала ее на руках, я пыталась вспомнить.
Я знаю, что должна кому-то рассказать о том, что случилось со мной и моей малюткой. Я не могу больше держать все в себе, это гложет меня уже так долго, что во мне ничего не осталось, и все же я не знаю, с чего начать. Я не знаю, может, она тот ангел, о котором я молилась, а может, мне просто хочется в это верить, потому что она – моя последняя надежда, потому что я знаю, что мне уже никогда не выйти из этой комнаты.
В дверях появляется еще одна женщина и что-то спрашивает. Я боюсь, что моя медсестра уйдет и не вернется, что этого разговора, который едва начался, так и не случится. Я вздыхаю с облегчением, когда вторая женщина уходит, и сестра снова смотрит на меня.
– И вы оставались в бухте Уиттеринг до наступления темноты? Одна? – говорит она, нахмурившись.
– Я не могла уйти. Я поняла, что лучше умру, чем проживу еще один день без нее.
Я наблюдаю за ее реакцией, уже жалея про себя, что рассказала ей. Я боюсь, что она воспримет мои слова всерьез и что-то предпримет. В то же время боюсь, что она не сделает ничего.
Я вспоминаю сегодняшний день, как я вышла из такси в начале Сивью Лэйн и пошла в сторону набережной. Как у меня пробежали мурашки по коже, когда я подошла к ферме.
Я остановилась у ворот и взглянула на маленький фермерский домик в георгианском стиле с маленьким двориком напротив, и на меня нахлынули воспоминания.
