После церемонии обращения Сиера вспоминала его слова, глядя в темноту спальни. Огромной спальни, в которую можно вместить два или три прежних ее домика. Но всю ее не получится сменять даже на один — тот, в котором сидели бы у огня отец и мать, братик со свирелью, и она сама. Во всем, оказавшемся таким огромным мире этого домика больше не было.
— Дрянь…
— Что? — вздрогнула Сиера.
— Правду ты тогда сказала. Ничего, кроме дряни не было. И не будет. Вампиры под другое не заточены.
Опустив голову, Сиера смотрела на свои сцепившиеся пальцы. Вспоминала, как барон брал ее руки в свои, как заглядывал в глаза — прося, заискивая.
— Он любил меня на самом деле, — шепнула Сиера. — Это его и убило.
— Я тоже однажды любил, — заметил Сардат. — А потом понял, что на пути стоит один человек, которого я уважаю, и отступил. А этот…
Вздохнув, Сардат махнул рукой — о чем тут, мол, говорить.
— И что теперь? — Голос его окреп, да и ребра, кажется, срослись. — Я не могу запустить сердца. Ты тоже. Что вампиры делают в таких ситуациях?
Послышались хлопки крыльев, почти сразу — захрустели камни под ногами. Сиера вскочила, рядом с ней оказался Сардат. Меч легко вылетел из помятых ножен.
— Вампиры в таких ситуациях, — произнес низкий и насмешливый голос, — возвращаются в лагерь и тайком пьют кровь людей. Ведь они же сильные и величественные создания, достоинства столько, что из всех щелей хлещет.
— Милашка? — удивился и обрадовался Сардат. — Ты… Как тут?
Женщина — так непривычно ее видеть без копья — вышла из тени каменной глыбы, поправляя рубаху.
— Хреново, спасибо, что спросил, — огрызнулась тут же. — Дождалась, пока старик отвернется, и тут дошло! — Милашка хлопнула себя по лбу. — Я ж не знаю, как превращаться в одежде! Раз попробовала — чувствую, не то. Пришлось, в общем, в когтях одежду нести — потому так долго.
Сиера засмеялась:
— Никогда о таком не слышала!
— А тебе лет-то сколько, соплячка, — фыркнула Милашка. — Поживи с мое — не такого насмотришься. А это Рэнт, да? Смотри-ка, аж с лица спал…
Милашка наклонилась над кучкой пепла и покачала головой. Потом обернулась к Сардату и Сиере:
— Без дураков — рада за вас. Вы, конечно, оба — того, — покрутила пальцем у виска, — но лучше пары во всем мире не сыскать. А теперь — давайте.
Они переглянулись. Милашка протянула руки, будто надеясь обнять обоих.
— Ну же! Раз к драке опоздала — хоть так. Сил у меня полно, аж выплескиваются. Молодая-смелая. Давайте бегом, пока не передумала!
Несколько минут спустя все трое сидели возле каменной глыбы, осыпанной пеплом Рэнта, и тяжело дышали. Сардат закрыл глаза. Сиера, улыбаясь, глядела в сереющее небо.
— Возвращаться пора, — сказала тихо Милашка, не сделав движения.
— Зачем? — спросила Сиера. — Ты ведь не хочешь туда.
— А что мне — с вами, что ли, горе мыкать? Ждать, пока Сардату зрелой ягодки захочется, взамест зеленой? Нет уж. Там, конечно, не мед, зато хоть кому-то нужна. А вам двоим — никто теперь не нужен. Так что я пойду, а вы — вы убирайтесь вон, чтоб я вас больше не видела. Друг о друге думайте больше, а про все остальное забудьте. Иногда из такого, должно быть, получается счастье.
Она встала, сделала шаг вниз…
— Постой! — окликнула Сиера. — Спасибо тебе.
Милашка, улыбнувшись, махнула рукой.
— И еще. — Сиера встала. — Чтобы превратиться в одежде…
… Они смотрели вслед стае, несущейся к брошенному лагерю. Пальцы Сиеры обхватили ладонь Сардата, сжали. В этот раз Сиера даже не вспомнила, что держит руку барона.
— Я обещаю, что не выпущу гнев наружу, — сказал Сардат. — Никогда. Того, что было сегодня, не повторится.
— Я обещаю беречь свою жизнь, — эхом отозвалась Сиера.
Сардат высвободил руку, приобнял девушку за плечо, прижал к себе. Горный склон постепенно серел, за спинами всходило солнце. Сардат повернулся к нему, повернулась и Сиера.
— Идем? Твоя деревня ждет.
Сиера кивнула. Последнее препятствие в душе рухнуло — ей не хотелось приходить в деревню ночью, как воровке. Теперь, с рассветом, все стало иначе. Лучше и правильней.
Бессонная ночь — не такое уж страшное испытание для вампира. Даже с бьющимся сердцем тело не требует столько питания и отдыха, как у человека. Только чтобы понять это, нужно прожить немало, а испытать и того больше.
