Застенчивость вообще была здесь не в чести, как и ложь. По жалостливым взглядам Ши Мин понимал, что его принимали то ли за изможденного заключением пленника, то ли за тяжелобольного, стоящего одной ногой в могиле. К вечеру прибегали дети, их было шестеро на всю деревню. Они врывались в дом, дробно топоча, сваливали в угол аккуратно нарубленные чьей-то заботливой рукой дрова и выскакивали обратно в синеющие сумерки. Новый житель деревни интересовал их, но, открыто проявляя любопытство, они не пытались заговорить или приблизиться, просто выполняли поручения взрослых. После заката приходил Конн.
Бородатый светлоглазый мужчина, разменявший шестой десяток, без разрешения входил в дом, обозначив свое появление легким стуком. У двери стряхивал снег с плеч и обуви, садился в кресло напротив огня и принимался обстоятельно рассказывать про все дела деревни. Сплетни, ссоры, незнакомые имена – все это сыпалось на голову Ши Мина мелкими камушками, порождая легкий звон между висками. На наречии Лойцзы Конн говорил чисто и правильно, в речи его то и дело мелькали столичные обороты. Он был местным управляющим, только не назначенным, а выбранным – до крошечной деревушки, затерянной в снегах, никому дела не было.
Сначала ежедневные визиты воспринимались как вторжения. Чужие люди, без спросу входившие в дом, казались врагами все до одного. Спустя дней десять Ши Мин был вынужден признать, что без этих визитов просто лег бы и умер от голода и тоски. Глядя в хитрые серовато-голубые глаза, окруженные темными морщинистыми веками, он чувствовал себя неловко. Насколько беспомощным и слабым казался он, взрослый и потрепанный жизнью мужчина, этим загорелым от близкого солнца людям? Он, всегда считавший себя сильным, опытным, готовым преодолеть любые трудности?
– Никого еще Чжоу не приводил в свой дом, – неспешно обронил Конн однажды вечером, набивая трубку. Дым въедался в стены и одежду, но Ши Мина он не раздражал – это был живой и сильный запах.
– Он раньше жил здесь?
Конн негромко угукнул и прикрыл глаза. Густой белый дым струйкой просочился сквозь приоткрытые губы.
– Ему и года не было, – заговорил он, глядя на дымное кольцо, поднимающееся к потолку. – Мать бежала от кого-то. Сначала в городе попыталась осесть, а там у чужаков выбор небогатый. Сюда их наши привезли, с ярмарки возвращались. Домов пустых – бери и живи… А жить она не хотела. Уже тогда с головой что-то не в порядке у нее было.
Конн коротко постучал узловатым пальцем по морщинистому лбу.
Ши Мин попытался представить, сколько боли и предательств пришлось пережить тому ребенку, которого он сейчас и вообразить не мог. Выходило немало, потому что люди не становятся опасны просто так: все клыки, когти и шрамы появляются только по вине сложной судьбы.
– Пацан как лисенок был тогда – мелкий, остроглазый, любопытный, дикий. Мать вся в себе была – накормит и ладно – и смотрела на него всегда так недобро, будто виноват он перед ней. А он любил ее… Да толку, не подпускала, даже не обняла ни разу. Так и рос, люди жалели его, но не трогали. Накормлен, здоров – чего еще надо? А потом она совсем сдала и сгорела за одну зиму. Ему и двенадцати не было. Остался здесь, в этом вот доме.
Темная тяжеловесная фигура в кресле казалась забредшим на огонек лесным духом. Свет тонул в глубоких морщинах, обращая человеческое лицо в растрескавшуюся кору. Ши Мин, глядя на него, пытался представить себе двенадцатилетнего ребенка – будущего Мастера пыток. Почему-то ему казалось, что глаза у маленького Ло Чжоу в то время были такими же внимательными и недобрыми, какими были у Юкая. Все несчастные и одинокие дети цепенеют изнутри, раз за разом ударяясь о чужое бессердечие и равнодушие; холод этот рано или поздно просачивается в глубину их зрачков.
– Как только подрос, так и сбежал. – Конн едва слышно вздохнул. – Отца хотел найти. Думал, что он в болезни матери виноват, кого-то ему надо было обвинить… Вернулся спустя несколько лет. Его и не узнал никто, подходили, разглядывали – шелка эти по сугробам тащатся как хвост, веер в руках туда-сюда мелькает. От какой такой жары тут обмахиваться? Облепили его, чуть по кусочкам не растащили. А он денег привез, попросил за домом смотреть. Как будто мы забесплатно не присмотрели бы, но нет: Чжоу всегда таким был, он крепко верит в деньги. Ему все кажется, что богач от любой беды откупится…
Ши Мин понимающе усмехнулся и опустил глаза. Да, это похоже на Мастера. Деньги, маски и равнодушие – три самых верных волка, защищающих его.
