– Вот-вот, не делайте этого, голубчики, не стоит… Что касается арестантов, за которых вы так ратуете, господа сыскари… Вы не слишком-то меня убедили! Я по-прежнему полагаю, что сор из избы выносить только во вред, потому открытого процесса не будет. Но… готов пойти навстречу как… Кровным потребностям, – губернатор снова мазнул взглядом не по Урусову, а по Мите, – так и чувству долга и чести. И дать вам время на допросы, исследования, что вы там делаете… Арестантов – обоих – перевести в тюрьму и держать под надежной стражей, а не как в участке вышло! – Он грозно поглядел на отца, на что тот ответил поклоном. – И проследите, чтоб соплеменники господина каббалиста не вздумали бузить, а то знаю я их! Любые сборища или иные выступления – что у тюрьмы, что в еврейском квартале – разгонять нещадно! А паче у кого из них обнаружится оружие – немедля под арест! Оставленных в степи големов пусть их хозяева вернут в город, есть же там у них еще каббалисты?
Если бы Митя все время не наблюдал исподтишка за Лаппо-Данилевским, то ничего бы и не заметил – так быстро тот взял себя в руки! Но сейчас он увидел мгновенно исказившую лицо помещика гримасу разочарования, лютой ненависти и одновременно какой-то совершенно несвойственной тому растерянности. Даже вроде бы испуг мелькнул, и тут же лицо его снова сковала маска невозмутимости.
Зато Мелков тут же заорал, будто его под столом ногой пнули:
– Неужели вернете этим христопродавцам их глиняных кукол?!
На что получил строгий взгляд губернатора.
– Не сразу, но в конечном итоге придется. Мы же хотим, чтоб чугунка была достроена? А пока что пусть загоняют големов… на тюремный двор? Подержим, а они пускай дрожат пока: вернем, не вернем или до суда оставим как доказательство… У нас вон господин Лаппо-Данилевский на центральных улицах фонари поставил, пусть господин Карпас и иные из еврейской общины переулками озаботятся!
«Кровные по-разному понимают пользу дела и всегда уверены в своей правоте… но им вполне можно подсунуть и другую пользу, и правоту, если предложить хотя бы парочку весомых аргументов… А еще десяток они потом и сами подберут!» – с облегчением подумал Митя. Почему-то он чувствовал ответственность за Пахомова и каббалиста. Нет, он ни мгновения не жалел, что поднял тревогу и этих двоих поймали, – в глубине души жила твердая уверенность в правильности каждого совершенного действия. Но то дело уже закончено, и пришло время следующего, в котором повешение простым приказом губернатора, возглавлявшего и войска, и суд переведенной на военное положение губернии, казалось неправильным. А значит, такого не должно случиться.
– Как скажете, ваше превосходительство, – кротко согласился отец, опуская глаза, чтоб не виден был их торжествующий блеск.
– И Аркадий Валерьянович… Когда ваши свойственники приедут… Озаботьтесь, чтоб они не обминули визитом наш дом. Супруга наверняка бал дать захочет, – озабоченно сказал губернатор. – И сами вместе с Митей извольте быть. У нас ведь, знаете ли, тоже гости! Может, даже одновременно с Белозерскими прибудут. Племянницу супруги моей, Леокадии Александровны, ждем. Прелестное дитя Мокошевой Крови. Для бала она еще мала, но в виде исключения и ежели кавалер для нее найдется… – Губернатор многозначительно посмотрел на Митю, а тот почувствовал, как у него холодеет в груди.
Племянница! Он совершенно забыл о племяннице, а она, оказывается, едет!
Урусов многозначительно откашлялся.
– Приступайте, господа! – обрывая светский разговор и вновь становясь властным хозяином губернии, скомандовал Дурново.
Митя со вкусом потянулся и тут же зарылся в перину поглубже. После двух бессонных ночей подряд спокойный сон, без драк, гонок то на драккарах, то на автоматонах, без перестрелок, големов, восставших мертвецов – и даже без ночных кошмаров! – дарил полнейшее и незамутненное счастье.
Он перевернулся на спину, натянул перину до самого носа и уставился в потолок, на котором лениво играли солнечные блики. Даже не выглядывая в окно, он знал, что улица сейчас словно залита золотом: листья на деревьях переливаются всеми оттенками от лимонно-желтого до густо-багряного и сверкают на ярком и даже теплом осеннем солнце. А в Петербурге в это время уже дожди, промозглый холод, так что зуб на зуб не попадает, и ветер с Невы. В Петербурге он уже встал бы, вымылся и занимался ногтями: подрезать, почистить, отполировать специальной щеточкой. Ногтям приходилось уделять особенное внимание – у человека comme il faut идеальными должны быть ногти, манеры и французское произношение, но манеры и произношение не портятся от гребли, а ногти – весьма и весьма! Потом уложил бы волосы, оделся, тщательно продумывая каждую деталь дневного туалета, долго вывязывал шейный платок перед зеркалом, спустился вниз, трепеща от страха и возбуждения: пришли ли ему хоть какие приглашения, и если пришли, то куда, от кого и достаточно ли они comme il faut?
