– Мне объявили бойкот, – с трудом выдавил Ингвар.
– П-почему? – растерялся Митя.
Бойкот в обществе – это очень и очень серьезно. Глупо, конечно, со стороны Ингвара неодобрение прыщавых реалистов воспринимать серьезно, но ведь на лучшее общество германец рассчитывать не может, вот и ценит, что имеет.
– Из-за участия в ночной вылазке, – отмахнулся Ингвар. – Говорят, что поддержал царскую сатрапию, угнетающую народности империи. Что полицмейстера обязательно выставят жертвой, а каббалиста повесят, – и это я во всем виноват.
– Ваши приятели вам изрядно льстят, Ингвар! – возмутился Митя. – В следующий раз извольте объяснить им, что виноватым во всем здесь могу быть только я. И не присваивайте себе чужие лавры!
Ингвар грустно усмехнулся, почему-то приняв Митины слова за шутку.
– Во многом они правы: навряд ли арестанты могут рассчитывать на справедливый суд. Но чтоб вы знали, Митя, в этот раз я вас ни в чем не виню! – горячо выпалил он. – Я знаю, вы просто не могли поступить иначе, у вас это инстинкт…
– Как у животного? – недобро прищурился Митя. – Скажите вашим сотоварищам, если, конечно, они пожелают с вами разговаривать, – не мог не уколоть он Ингвара, и с удовольствием полюбовался, как дрогнуло лицо германца, – что насчет суда речь пока вовсе не идет, а на справедливое расследование арестанты рассчитывать могут. Вчера на совещании у губернатора отец настоял.
«И я немного помог, но надеюсь, об этом акте человеколюбия никто не узнает! Не хотелось бы портить себе репутацию: светскому человеку не должно быть дела… до столь тривиальных материй, как жизнь или смерть какого-то Пахомова и какого-то Шнеерсона».
Хотя лицезреть пристыженно-благодарный Ингваров взгляд было приятно.
– Я вас обидел? – пробормотал Ингвар.
– Немного. Но вы не волнуйтесь, при первой же возможности я вас тоже обижу, – успокоил его Митя.
– Да я еще предыдущие ваши разы… не покрыл, – буркнул Ингвар, и Митя воззрился на него в негодовании. – Уходите?
– Да! Нуждаюсь в утешении, знаете ли. После всех нынешних потрясений, – томно-страдальческим тоном отозвался Митя, взглядом давая понять, что главное из потрясений – это как раз Ингвар.
– О ком другом я бы подумал, что идет в церковь, но вы… вы направляетесь к альвийскому портному! – хмыкнул Ингвар, на что Митя одарил его негодующим взглядом и направился вон.
– С именинами барича! – браво пристукивая черенком метлы о мостовую, отрапортовал прибирающий у парадного входа Антипка и расплылся в щербатой улыбке.
– Благодарю. Вот, выпей за мое здоровье.
Брошенный Митей гривенник был с благодарностью пойман.
– Завтрева – всенепременно, – заверил Антипка, засовывая гривенник за пазуху.
– Что ж не сегодня? – рассеяно поинтересовался Митя, обдумывая, нужно ли одаривать горничных с кухаркой.
Георгии так гривенник-то не кинешь – представив суровую статную кухарку, Митя даже плечами слегка повел от неловкости. Да и Леське…
– Дык… Неспокойно нынче, говорят, в городе-то… – обнимая метлу, как родную, пробормотал мужик. – Слухи ходють дюже страшные. Бают люди – быть смертоубийствам!
– Так были уже… – обронил Митя.
Про смертоубийства он знал побольше Антипки, и они его не слишком интересовали. Он кивнул мужику и пошагал к Екатерининскому проспекту навстречу восхитительному дню.
Улицы сияли. Небо блеклое, все же осень, но так даже лучше, от красок и без того слепило глаза. Деревья – золотые, оранжевые, багровые – были насквозь пронизаны солнцем, а Екатерининский бульвар, по которому шагал Митя, устилал сплошной лиственный ковер. В первое мгновение он даже остановился, не осмеливаясь ступить. Облетевшие листья полностью скрыли булыжник, протянувшись дорожкой сплошного золота с редкими вкраплениями оранжевого и бордового. Сверху спланировал лист каштана – широкий, золотисто-зеленый, похожий на развернутый павлиний хвост. Митя поймал его в воздухе. Захотелось, как в детстве, когда он гулял с няней в Александровском саду, собрать букет, жаль только, подарить некому. Ребенком он дарил их маме, а сейчас… разве что Ниночке. В ответ на коробочку. Барышне подобранные с земли листья не вручишь, барышням нужны букеты в хрустящей бумаге из цветочной лавки.
Один раз пришлось свернуть с дороги, обходя по широкой дуге развороченную мостовую – пара мастеровых устанавливала газовый фонарь. Человек пять зевак толпились вокруг, отпуская авторитетные замечания.
– А че так близко-то? – с умным видом тыкал в готовую ямину мужичок с плотницким рундуком на плече. – Пролетки ж краем цеплять будут!
– Ты плотник? Вот и иди себе, сострогай чего! – пропыхтел один из рабочих, вытирая пот со лба. – Как сказано ставить, так и ставим, паны небось лучше знают, где ентой штуке светить – на то у них образование имеется.
– Отакое у них, видать, образование! А я тебе говорю, будут цепляться! – разобиделся плотник.
Митя обошел их, оставив свару за спиной, и пошагал дальше по бульвару.
– Митья! Митья! – Листья зашелестели под башмачками, Митя обернулся.
Торопливой ковыляющей походкой его нагоняла мисс Джексон.
