– Как есть удачно, я встречать вас! О-о, какой красивый лист! – Мисс уставилась на каштановый лист в руке Мити восторженным взглядом.
– Прошу!
Она взяла лист трепетно, кончиками пальцев и завороженно принялась разглядывать тонкие прожилки. Потом подняла его к небу и, жмурясь, принялась глядеть, как солнце пронзает лист насквозь, заставляя гореть золотом и изумрудом. И ее некрасивое, обезьянье личико в этот момент… Митя даже хотел сказать, что преобразилось, стало почти красивым, – было бы романтично и в духе этого золотого утра. Но нет, не стало, так и осталось довольно уродливым. Разве что глаза, обычно тусклые и невыразительные, распахнулись и словно бы вспыхнули отраженным светом солнца.
– Какой невозможный, прекрасный красота есть сегодня! – Мисс глубоко вздохнула и прижала лист к груди. – Правда, Митя?
– Да. – Он улыбнулся в ответ. – Никогда такого не видел.
– Потому что злой дворник каждое утро сметать до голый булыжник. Булыжник тоже есть красив, но лист лучше. – Она нагнулась, подхватила листья в горсть и подкинула их в воздух, с восторгом глядя как те осыпаются, кружа в воздухе.
Мите показалось, что откуда-то вдруг потянуло ледяным сквозняком.
– Если обычно листья сметают дворники, то… почему они не сделали этого сегодня? – спросил он, настороженно оглядываясь. И впрямь – ни одного дворника!
Обычно фигуры в фартуках и с метлами были такой же частью городских улиц, как пролетки, афишные тумбы, фонарные столбы… Но сегодня он не видел ни одного от самой Тюремной площади!
Митя вдруг понял, что на улицах и вовсе на удивление мало людей. По мостовой еще катили телеги и пролетки… но было их не в пример меньше, чем в любой иной день. Совершенно не видать фланирующей чистой публики, а обыватели попроще шагали торопливо, точно хотели скорее убраться с улиц, и старались ни с кем не встречаться глазами.
– О! Не знать! – Мисс ухватила его под руку и заковыляла рядом. – Вдруг они наконец понять, что нельзя убивать такая красота своей метелка?
– Сомневаюсь, что им должно быть дело до красоты, когда у них имеются обязанности, – пробурчал Митя.
Бесцеремонность мисс Джексон ему не понравилась. Возможно, ей тяжело идти, но могла бы подождать, пока он сам предложит руку. А он бы не предложил – последнее, чего ему хотелось, это прогуливаться под руку со своей домашней учительницей. Теперь и не сделаешь ничего, стряхивать даму с локтя, как прицепившийся репейник, все же неприлично.
– Все люди есть странные. Они бояться уродство, смеяться, презирать… значит, они должны любить красота, хотеть вокруг всё-всё быть красиво! Не разрешать строить некрасивый дом – сразу сносить и делать другой, красивый, не делать некрасивый завод… Женщины! – Со свойственной ей бесцеремонностью она указала на крестьянку в уродливой кофте и латанной юбке, согнувшуюся под тяжестью мешка. – Всё делать, чтоб каждый женщина быть красив, не разрешать быть некрасив. Но они не делать, совсем! – Мисс остановилась и комически развела руками. – Они делать только «фу, уродина!» – и снова смеяться и презирать!
В этот момент, словно по заказу, крестьянка со стоном опустила свой мешок и выпрямилась, упираясь руками в поясницу. У нее оказались чеканные, как у античной статуи, черты лица, красиво очерченные губы и огромные серые глаза… Но все это терялось на фоне рыхлой, в оспинах, кожи и ранних морщин. Крестьянка шумно выдохнула, снова взвалила мешок на спину и потащилась дальше, шаркая ногами в старых, латанных башмаках.
– Я иногда думать, людям нравиться смеяться и презирать! Совсем немножко людей над всеми смеяться и всех презирать, а остальные почему-то соглашаться! Им тоже нравится? – Мисс озадаченно поглядела на Митю.
Слова учительницы звучали… странно. С ними явно что-то было не так, но Митя никак не мог понять, что именно! Звучало-то логично… и оттого крайне неприятно.
«Мы хоть за уродства не убиваем! В отличие от распрекрасных альвов», – раздраженно подумал он.
– Я полагаю… тон в обществе… задают лучшие люди…
– А кто это есть? – немедленно заинтересовалась мисс.
Ответить Митя не успел. Раздались пронзительные свистки, на улицу выскочили те самые запропавшие дворники и принялись пинками и окриками разгонять телеги и повозки, заставляя сворачивать в боковые улочки. Издалека послышалось мерное буханье, и из переулка строем, один за другим вышли големы. Были они изрядно побиты – грудь и спины в рытвинах и выщерблинах от пуль, у одного так вовсе был разворочен бок, у другого в животе красовалась изрядная ямина. Шли, неловко переваливаясь и подволакивая ноги. На плече переднего, скукожившись и поджав ноги, трясся незнакомый седобородый каббалист. Он то и дело с ужасом косился на ящик в руках голема. Виденный минувшей ночью ящик со взрывчаткой Митя узнал сразу же, так что страхи старика были ему понятны. Рядом на приписанном к чугунке автоматоне рысил незнакомый человек в промасленной ремесленной робе. Он тоже поглядывал на ящик, но не столь нервно, а скорее как-то… по-хозяйски. Не иначе как из путейских мастерских мастера-взрывника вызвали.
