Нынешние беспорядки тоже отлично укладывались в схему тайного плана. В самом походе местных жителей на своих еврейских соседей не было, увы, ничего необычного – после того как сам император явно показал, что не всех своих подданных он станет защищать в равной мере, такое случалось сплошь и рядом. И недовольство в губернии было, традиционно норовящее выплеснуться не на виновных, а на тех, кто ближе и не может себя защитить, и повод имелся, но… Все то же самое: сам по себе погром был обычен, в сочетании с цепочкой из восставших мертвецов, убийств и набега выглядел частью хорошо продуманного и разветвленного плана. Плана, о котором за прошедшие от приезда четыре месяца Аркадий Меркулов сумел узнать очень мало. Оставалось надеяться лишь, что план этот, составленный без расчета на его… и Митино появление, уже начал сбоить. И хоть что-то из происходящего не продуманная стратегия, а попытка наскоро залатать прорехи после провала.
И если разрушить и эту часть – например, не дать уничтожить големов и их «пастухов», – может, удастся рассыпать его весь, даже не зная точно, кем и, главное, для чего все затеяно!
Потому выдавив с тюремного двора толпу, желавшую покончить с убийцами полицмейстера (какая неожиданная и внезапная любовь к покойному!), Меркулов и метался, собирая городовых с жандармами и выгоняя из казарм хмурых казаков.
Когда, в который раз уже, вестником беды прискакал Ингвар – на сей раз не на губернаторском гнедом, а на Митькином пароконе! – и рассказал, что сын, безумный мальчишка, потащился в еврейский квартал, в самую сердцевину беспорядков, Аркадий Валерьянович лишь только до боли стиснул кулаки. Пришлось давить в себе дикое, отчаянное желание бросить все и гнать автоматон туда, чтобы найти, спасти, выдернуть… или не найти и не спасти, потерять навсегда в круговерти обезумевшей от крови и безнаказанности толпы. Оставалось только делать то, что он и так делал, – собирать людей и молиться, чтобы не оказалось поздно! Хотя бы для Митьки, потому что для кого-то… как для той убитой в двух шагах от тюрьмы девочки… он уже невозвратно опоздал.
– При первом столкновении с погромщиками стрелять поверх голов! – гоня пароконя легкой рысцой и удерживая отчаянное желание приказать полицейским перейти на бег, прокричал Меркулов. – В случае неподчинения стрелять разрешаю только лучшим стрелкам и только одиночными выстрелами! Никаких залпов!
– Да что вы такое говорите, ваше высокоблагородие! – Мелков, трусивший на своей пузатенькой кобылке рядом со скудной неорганизованной толпой железнодорожных жандармов, вдруг завопил так, что пронзительный голос его разлетелся над строем. – Как можно заради иноверцев поганых в честных людей стрелять?!
Любопытно, Лаппо-Данилевские купили его от безысходности или от большого ума, полагая, что даже от дурака есть польза? Хорошо, если первое.
– А и правда, вашвысокобродь, как-то оно… не того… – заворчали в строю городовых. – В своих-то…
– Эти честные люди сейчас разбивают лавки и грабят дома! – рыкнул Меркулов.
– Сами виноваты, что их бьют! Веровали бы, во что у нас в империи веровать положено, – кто б их тронул! – запальчиво выкрикнул Мелков.
– А Фирочка, лада моя, за меня б замуж пошла, – выбирая повод своего коня-тяжеловеса, с тоской протянул младший Потапенко. – Кабы не вера их поганая, жидовская…
– Слышь, пане хорунжий, ты бы того… не этого… – есаул Вовчанский по-собачьи нервно зевнул, косясь на господина Меркулова.
Тот повернулся в седле – и сделал это так медленно, словно на плечах его лежала огромная тяжесть. Она и лежала – отчаянное желание дать в морду младшему Потапенко, потом Мелкову и, бросив всех этих… разговорчивых… погнать пароконя прочь, на помощь своему ребенку.
Вместо этого он окинул младшего Потапенко долгим взглядом: от торчащих из-под фуражки всклокоченных, давно не чесанных волос прошелся по расхристанной, словно бы обрюзгшей и утратившей всякую стать фигуре и остановился на давно нечищенных сапогах. Потапенко невольно шевельнул ногой, будто пытаясь спрятать позорный грязный сапог от этого взгляда. И лишь тогда Меркулов заговорил:
– Что ж, хорунжий… – тихо и страшно сказал он. – Могу лишь порадоваться за покойную вашу возлюбленную… Что она умерла, страшной смертью… но хотя бы не дожила до вот этого дня!
– Да вы… – Хорунжий вскинулся, приподнимаясь в стременах так, что несчастный конь осел на задние ноги, всей своей огромной фигурой нависая над стройным начальником Департамента, – и тут же осел, словно прихлопнутый яростным ответным взглядом.
– До дня, когда вот там… – Аркадий Валерьянович протянул руку, указывая в сторону еврейского квартала, – пьяная, дикая толпа унижает и мучает таких же юных, черноглазых и гордых, ни перед кем и ни в чем не виноватых… точно таких, как она! За то, что они – такие родились и так живут. А мужчина, клявшийся ей в любви, на это согласен и вмешиваться не собирается! Только вот наши священники учат, что мертвые смотрят на нас с небес. Не знаю, как у них в иудейской вере. Может, и не смотрят. А может, ей на вас и глянуть мерзко!
