Потапенко задышал часто-часто, его глаза налились кровью, – казалось, сейчас он просто прыгнет на Меркулова из седла, навалится всей тяжестью, вжимая в мостовую, вцепится твердыми, как железные прутья, пальцами в горло… а вместо этого вдруг выдохнул, так что вздох этот был больше всего похож на протяжный вой, поглядел на небо… и громко скомандовал:
– А ну, равняйсь, собачьи дети! Удила намотать, сопли подтянуть! Строем, рррысью, за его высокоблагородием…
– Вот чего сразу – собачьи? – заворачивая коня в строй, проворчал Вовчанский. – Медведь, как есть медведь…
– Не боитесь, что люди-то с вас спросят: за сколько казачки православные инородцам продались? – заорал Мелков.
Меркулов протянул руку и взял Мелкова за горло. Приподнял его в седле и под восхищенный свист Вовчанского, удерживая на вытянутой руке, прошипел в стремительно синеющее лицо:
– А ты – за сколько продался, тварь? Живешь на подати, жалованье получаешь, одеваешься, обуваешься, еще и взятки берешь… И выбираешь. Кого… тебе… защищать, а кого – нет? – При каждом слове Мелков вздрагивал, судорожно хватая воздух губами, пальцы его царапали сомкнувшуюся на горле руку, но освободиться не получалось.
Меркулов поднял его еще выше, почти подвесив над седлом, и с мясом рванул с мундира погон с серебряным галуном. И швырнул Мелкова из седла наземь, под копыта своего автоматона.
– Арррестовать! – рявкнул он. – Ты и ты, препроводить господина Мелкова в тюрьму. Скажете, по моему приказу! За пренебрежение служебным долгом!
– Вы… вы за это еще поплатитесь, господин Меркулов! – снизу прокричал Мелков. – Посмотрим, кто еще в тюрьме окажется и по какому обвинению! – И тут же испуганно заверещал, когда пароконь переступил с копыта на копыто у самой его головы.
– И трусость! – припечатал вдогонку Меркулов.
Усач городовой, явно из бывших армейских унтеров, только что кивавший в такт словам Мелкова, презрительно скривился.
– И запомните все! – Меркулов обвел собранных им людей бешеным взглядом. – Вы – полиция! Для полицейских, как для Господа Христа: «Нет ни иудея, ни эллина…»[43] Нет ни православных, ни мусульман, ни иудеев. Ни Кровных, ни бескровных, ни дворян, ни мещан с крестьянами! Для полицейского есть живущие по закону и идущие против него! Первых мы защищаем, вторым нет от нас пощады! В том наш долг, который каждый из вас исполнит с честью!
– Его высокоблагородию – ура! – выдвигаясь вперед, рявкнул княжич Урусов. – Не посрамим!
– Ура… – жидко и неуверенно откликнулись городовые.
– Ура! – рявкнул, точно пролаял Вовчанский, и во всю медвежью глотку подхватил Потапенко: – Урааааа!
И вот тогда и городовые, и казаки наконец отозвались длинным нестройным:
– Ураааа! Ураааа!
– За государя, не посрамим! – в духе лучших армейских традиций прокричал Аркадий Меркулов; чувствовал он себя в тот момент изрядно глупо, но… если это поможет сдвинуться наконец с места, он и на голове пройдется! – За мной! – И, дернув рычаг, погнал автоматон в сторону еврейского квартала.
«Держись, Митька! Ты только немножко еще там продержись, сынок, не влезай ни во что… Отсидись, Предками и Христом Богом прошу, что тебе до тех людей…» – под отчаянно мечущиеся мысли он вел бодро рысящих за ним казаков – позади почти бегом следовала колонна городовых.
Подгоняющий коня Урусов поравнялся с ним и отрывисто бросил:
– Вы ведь сами не верите в это, ваше высокоблагородие. Что мы и правда сможем вот так – арестовать виновного, невзирая на Кровь, религию или звания.
– Не верю, – качнул головой Меркулов. – Но буду очень стараться, чтоб это стало правдой. Прямо нынче и буду! – И с облегчением выдохнул при виде новехонького фонаря, нелепо и неудобно воткнутого на самой границе еврейского квартала.
Следы погрома были видны уже здесь – обломки мебели на мостовой, изодранные в клочья книги и поземка из перинного пуха, вертящаяся у копыт автоматона.
– Готоооовсь! – протяжно проорали сзади, и Меркулов наконец-то рванул рукоять автоматона, заставляя того резко вскинуться на складывающиеся в суставах задние ноги. Из поднятых передних выметнулись две сабли, а голова раскрылась, будто книга, образуя перед всадником стальной щит.
Меркулов дернул рычаги и раскачивающимися прыжками, будто античный козлоногий сатир, автоматон побежал вперед.
«Митька, я иду!»
Чудовищное удушье навалилось враз, будто воздух вдруг стал тяжелым, как каменная плита. Сзади послышались испуганные и яростные крики, заржали кони. Зазвенело пронзительно и тягостно, будто в небесах тронули гигантскую басовую струну. Встали на дыбы лошади. Солнце резко потемнело, словно на него накинули черную вуаль, и в сгустившихся сумерках страшным, потусторонним светом вспыхнул фонарь. Вырвавшийся из него сноп тускло-фиолетового огня ударил в несущийся мимо автоматон.
