– Что ж, ты своего добился, теперь он знает. Ты ему об этом сказал! – произнес презрительно-ледяной голос. – А еще тебя слышали городовые, казаки, княжич Урусов, и не удивлюсь, что даже сам губернатор, если он, конечно, уцелел в той бойне…
– Я в плаще был… И в шляпе…
Новый звук пощечины…
– Это только в романах героя под плащом никто не узнает!
– Пусть докажут! Митька меня в этом плаще на бабайковском подворье видел и молчал, потому что доказательств никаких!
– Тебя все видят! Тебя везде видят! Боже, зачем ты послал мне сына-идиота! – И снова пощечина.
– Прекрати меня бить! Ты не лучше! Ты говорил, что все получится! И про Бабайко так говорил, и про варягов! Ты говорил – за нами сила! Обещал, тебя наместником сделают! Все рудники и заводы нашими будут! «Такой куш, такой куш!» И что? Удираем теперь?
– Да, удираем! – К звукам перебранки прибавился звук торопливых шагов – похоже, увлекшиеся взаимными упреками собеседники вспомнили, что они действительно удирают. – Скажем, что уехали в имение еще вчера. Анна подтвердит, куплю ей новую побрякушку… Слуги болтать не осмелятся… Против нас только фонари, которые мы поставили, но если твердо стоять на своем…
Шаги совсем приблизились, и из-за угла почти бегом выскочили двое. Первый остановился так резко, что торопящийся за ним следом второй с размаху врезался ему в спину, охнул, выглянул из-за плеча и закричал, содрогаясь от ненависти:
– Ты же был мертв! Он был мертв, отец, клянусь тебе, я видел, как он упал, я…
– Право же, не так громко… После битвы, знаете ли, хочется тишины. – Не переставая в манере ротмистра Богинского разглядывать собственные ногти, Митя чуть поморщился – то ли шум раздражал, то ли состояние ногтей не нравилось. И правда, два, вон, вовсе ободрал – до живого мяса! И больно, и ужасный mauvais ton. – Не сердитесь на Алексея, Иван Яковлевич, он и правда старался. У него даже почти получилось. Не его вина, что некоторым смерть ничуть не мешает в жизни. Даже помогает…
– Если тебя городское быдло не добило, так я сейчас закончу! – взвизгнул Алешка Лаппо-Данилевский, выхватывая из-за пазухи паробеллум. Палец его дернулся на курке…
Алешку прибило ведром. Оно грохнулось сверху, по касательной долбануло его по голове, отлетело и загремело по мостовой. Алешка пошатнулся, рука с паробеллумом пошла вниз, пуля ударила в булыжник, со звонким клацаньем отрекошетив в сторону.
Двигаться Митя начал раньше, чем Алешка сунул руку за отворот сюртука. Нырок вниз, длинный шаг… и появившийся в его руке пожарный топор черенком с силой толкнул Алешку в грудь, опрокидывая на мостовую. Лезвие топора прижалось Алешке к горлу, а ногой Митя наступил ему на грудь, придавив к мостовой. Тот рванулся… и замер, опасливо косясь на сверкающую у самых глаз сталь.
– Ничего не скажешь, удобств и выгод в таком оружии немало, – косясь на ведро, себе под нос пробормотал Митя; под его взглядом ведро исчезло. – Но все равно как-то… по-плебейски… – И уже в полный голос бросил выхватившему паробеллум Лаппо-Данилевскому: – Не стоит, Иван Яковлевич… Я, конечно, понимаю, что от такого, как вы выражаетесь, идиота-сына не грех и избавиться…
– Мразь! – прохрипел Алешка. – Поганый ублюдок!
– Но не рассчитываете же вы справиться там, где проиграли фоморы? – не обращая внимания, мягко продолжил Митя. – Да и сами вы недалеко ушли от сынка…
– Простите? – холодно переспросил Лаппо-Данилевский.
Паробеллум он не опускал, мечась глазами между топором у горла сына и стоящим над ним Митей.
– Вряд ли в этой ситуации вам стоит надеяться на прощение, – вздохнул Митя.
– Не понимаю, о чем вы говорите, – ледяным тоном бросил Лаппо-Данилевский.
– Это, знаете ли, пока вы против подданных отечества нашего злоумышляли, можно было рассчитывать на недостаточность улик или поддержку покровителей. А к делу о государственной измене подход иной будет. О ваших денежных затруднениях известно многим, так что причину предательства искать не придется. Неужто и впрямь надеялись, что фонари, выставленные руной призыва, и массовое кровавое жертвоприношение удастся выдать за случайность? Да и Алешку видели: в той самой пещере, где он сговаривался с лазутчицей фоморов. Собирались поставить там пару фоморьих фонарей и подготовить «засадный полк»? Ударили б на город не только изнутри, но и снаружи? Любопытно, кого в жертву готовили… – Митя поглядел на Алешку, на старшего Лаппо-Данилевского и устало покачал головой. – Впрочем, нет, не любопытно. Неплохой план, как и все иные ваши планы. Даже удивительно, что при такой предусмотрительности они всегда заканчиваются неудачей, – равнодушно добавил он.
– Это все ты! – корчась у Мити под ногой, прохрипел Алешка. – Я же говорил тебе, отец, что в пещере был варяжский драккар! Невидимый! Он сбежал, а потом стрелял по нам, а потом привез на склады железо. А ты все – болван, болван! А я не болван – это все он! И с Бабайко, и с варягами – да он на все способен!
– Благодарю. Даже лестно… – хмыкнул Митя. – Хотя я способен на большее, чем быть злым роком провинциального дворянского семейства.
