– Представьте себе! – расхохотался Алешка. – Да! Не сообразили? Впрочем, куда вам… Эту самую печать не обязательно делать из дерева или из металла… Хватит обыкновенного меха с нашитыми когтями! Достаточно пары мгновений, бросить ее на землю и придавить подошвами. И эти мгновения у меня были, пока вы в погоню кинулись, а остальные в доме квохтали да метались, как куры!
– Оригинально, – покивал Митя. – Даже талантливо… Что ж, для таких талантливых господ у меня есть особое предложение. Вы поедете туда. – Он махнул рукой, и Лаппо-Данилевский настороженно спросил:
– И что – там?
– Мужской монастырь. Половину оставшегося после выплаты долгов состояния передадите городу на восстановление, половину, так и быть, монастырю, чтоб вас приняли. И проживете там всю свою жизнь, оба. Труд. Молитва. Покаяние. Можете даже не каяться искренне – ваши отношения с Богом Людским и Сыном Человеческим суть ваше и Его дело. Главное, чтоб вы никогда этот монастырь не покидали: ни вы, ни ваш сын. И пока вы там, я и мой отец ни делом, ни словом не коснемся вас.
Алешка расхохотался. Иван Яковлевич настороженно поглядел на Митю и напряженно спросил:
– А если нет?
– Нет так нет, – легко согласился Митя и шагнул в сторону, давая понять, что не собирается перекрывать им дорогу. – Ступайте себе с Богом и Предками… куда хотите. И делайте, что пожелаете. И пусть все, совершенное вами, падет на ваши головы.
– Какой-то подвох? – еще больше насторожился Лаппо-Данилевский.
– Безусловно, – снова согласился Митя. – Но выбор у вас есть. Или туда, – он махнул на улицу, уводящую к монастырю, – или обратно, – показал в ту сторону, откуда прибежали Лаппо-Данилевские, – или сюда… – и кивнул на улицу, ведущую мимо несчастного «Дома модъ» к припрятанной паротелеге.
Лаппо-Данилевские, отец и сын, переглянулись.
– Я не хочу! Я не буду хоронить себя заживо в монастыре, потому что… так велел возомнивший о себе ублюдок! Еще и имущество отдай! – возмутился Алешка.
Иван Яковлевич мгновение подумал. Бросил настороженный взгляд на Митю… на сына… еще подумал… и медленно, как подбирающийся к сметане кот, двинулся в освобожденный Митей проход. К припрятанной в закрытом дворике паротелеге.
Митя не шевельнулся.
Лаппо-Данилевские пробежали мимо и припустили прочь по улице.
Они уже проскочили мимо Мити, когда Алешка оглянулся и прокричал:
– И советую держать язык за зубами! Иначе хуже будет!
– Уж на этот счет будьте покойны, – им вслед пробормотал Митя. – Ни за что не проговорюсь. Тем более что кому надо, та все слышала…
Лаппо-Данилевские скрылись в проулке, ведущем мимо заднего двора «Дома модъ»…
Мгновение было тихо, даже топот их сапог смолк. А потом со стороны, куда убежали отец и сын, донесся пронзительный, полный нечеловеческого ужаса двойной крик.
Митя задумчиво склонил голову к плечу. Крики длились, длились, длились… Смолкли.
– Что ж… я давал им шанс, – прошептал он. – А она – в своем праве.
Воздух всколыхнулся, и перед ним возник призрак Фиры Фарбер. У нее был слегка осоловелый сытый взгляд, а на губах играла жуткая улыбочка абсолютного довольства.
– Ты получила то, что хотела, а теперь тебе пора, – строго сказал Митя, и тонкий серебряный нож скользнул из манжета к нему в ладонь.
Но призрак не стал сопротивляться, только умоляюще сложил ладони и посмотрел на Митю просительно. Тот в ответ лишь покачал головой:
– Нет. Навряд ли хорунжий обрадуется, узнав, что все это время ты за ним наблюдала. Позволь ему жить свою жизнь. А твое время истекло.
Она вздохнула, так что расплывчатый образ колыхнулся, вспыхнул свет… и узкий тонкий луч унесся к небесам.
Митя устало выдохнул, вернул нож в перевязь и побрел прочь, к оставленному в соседнем переулке автоматону. И только по пути вспомнил, что так и не выполнил данного самому себе обещания: объяснить Алешке, что у того никогда не будет шитых альвом сюртуков.
Звучало как-то… глупо. Алешка и его отец повинны в смерти множества людей. Разных людей: молодых, старых, ни в чем не повинных и виновных во всяческих непотребствах. Но имеющих несомненное, Богом и Матерью-Живой данное право – жить. Которое никто не смел у них отнимать, кроме закона людского или… воли Князя Мораныча. А осмелившиеся присвоить себе это не принадлежащее им право были разоблачены, осуждены и отправлены на смерть.
Рассуждения о сюртуках были в тот момент… несколько неуместны. А чувство уместности и своевременности – следующее за умением правильно одеваться достоинство светского человека. И только потому Митя и промолчал, а вовсе не потому, что… забыл!
– Недоставало еще, чтоб я начал забывать о по-настоящему важных вещах!
Митя с трудом залез в седло пароконя. К дому решил добираться не торопясь и в объезд – отец жив, точнее, отец не умер, это он чувствовал со всей определенностью, потому и не беспокоился. А попадаться другим участникам нынешней баталии и терпеть их расспросы у него попросту не было сил. Мерно цокая стальными копытами, автоматон выбрался из еврейского района прямиком к кладбищу… и вот тут Митя остановился.
