В проулок ворвался ротмистр Богинский на загнанном коне. Следом за ним стремительно и неотвратимо мчался голем. Покрытый трещинами и сколами, изрытый ямами, скособоченный, он бежал, повинуясь окрикам сидящего у него на плечах знакомого Мите молодого каббалиста. Глаза голема вспыхнули, и ящик, в глиняных ручищах похожий на шкатулку, взлетел в воздух – прямиком в растопыренную лапу иномирного чудища.
Ящик ударился о ладонь, когтистые пальцы громадного фомора невольно сомкнулись… и грянул взрыв.
Громадный, ослепительный, как солнце, и горячий, как все заводские печи города разом, шар пламени раздулся над чернотой провала, мгновенно поглощая сверкающий мост с текущими по нему войсками фоморов. Изнутри донеслись пронзительные нечеловеческие вопли, пламя завернулось спиралью, сквозь него проступила огромная темная фигура – монстр отчаянно метался. Широко распахнутая пасть на миг вынырнула из пламени, из нее вырвался чудовищный рев… огонь ринулся прямиком к Мите.
Митя крутанулся волчком, окутываясь словно бы антрацитово-черной кисеей. Они переплелись между собой: чернота и пламя взрыва. Вертящийся черно-оранжевый смерч на миг полностью скрыл Митю и его противницу, а затем помчался к провалу, унося за собой щуплую фигурку в развевающихся белых тряпках. Ее прокрутило в черно-огненном вихре, как на карусели, и она исчезла в переливах тьмы и пламени.
Смерч начал вращаться быстрее, сильнее, страшнее, он танцевал на тонком основании, раскачивая верхушкой, как извивающаяся кобра головой…
Оставшихся на улицах фоморов подняло в воздух и поволокло в жерло черно-огненного торнадо. Их притягивало все ближе, ближе, наконец, завертело в сплошном вихре тел, слепило в громадный орущий ком… Смерч взметнулся до самых небес, вспыхнул чернотой и огнем… и сложился сам в себя, стремительно ухнув под землю.
Мягко, как пар над чайником, пыхнул клочок серого тумана, оставив в воздухе стремительно вертящееся… ведро.
С грохотом оно рухнуло на край выжженного в мостовой черного круга, в центре которого торчал перекрученный, как свернутая веревка, фонарь.
Митя наклонился, подобрал ведро, с лязгом, от которого вздрогнула вся улица, уронил в него топор. Разжал руки и позволил и тому и другому исчезнуть.
– И лицо сделайте… поживее, – пробормотал бочком подобравшийся к нему Ингвар. – А то, простите, оно… череп. Еще за фомора примут.
Митя обеими руками потер лицо и тяжело привалился к перекрученному фонарю:
– Нет, ну право же, лучше бы мисс все же урок провела, чем вот так…
А когда отнял руки от лица, рядом стоял княжич Урусов и, пренебрегая этикетом и приличиями, пристально его рассматривал.
– Вы ведь всё повторяли, что не Мораныч, верно, Митенька?
– Неоднократно, княжич… – Митя поглядел на него настороженно.
– И что Аркадий Валерьянович – ваш отец, породивший вас в законном браке с… с… – Голос у княжича прервался, и с благоговейным ужасом он выдохнул: – С вашей матушкой…
– И это так… – еще больше насторожился Митя.
Губы и ресницы Урусова задрожали, а потом он вдруг согнулся пополам и совершенно неприличным образом захохотал:
– И ведь правду же… чистую правду говорили… вы и не были Моранычем… еще не были… а мы-то здесь… «незаконнорожденный Белозерский», – явственно передразнил он кого-то и, перестав смеяться, с чувством добавил: – Какие же мы все-таки дураки… А еще гордимся… Кровные… – и надрывая горло, в полной тишине заорал: – Славься, Истинный Князь!
– Який ще… Истинный Князь? То ж сказка! – потерянно пробормотал Вовчанский.
– Первый за полтысячи лет! И эта сказка стоит рядом с вами, вахмистр! Слава Новой Крови! Слава!
Пару мгновений голос Урусова звучал в тишине, а потом вдруг вся толпа дружно заорала. Орали уцелевшие городовые, потрясая оружием, орали уланы, взмахивая саблями, рычали оборотни, свесившиеся из окон обитатели окрестных домов махали руками и тоже орали, орали, орали… Вряд ли все они слышали слова Урусова, а кто слышал – вряд ли многие поняли, но торжествующий победный клич перекатывался из улицы в улицу, взмывая над в очередной раз уцелевшим городом.
И разве у них не было повода торжествовать?
Митя ухватил Ингвара за рукав, заставляя пригнуться к себе:
– Присмотрите за отцом. И Йоэлем. И Даринкой. И вообще присмотрите тут, а мне надо еще кое-что сделать.
Он метнулся к приведенному Ингваром автоматону и, с ходу поддав пару, погнал его в ближайший переулок.
– Ты глупец! Я даже не могу поверить, что ты такой глупец! Как, вот как ты мог себя настолько глупо повести? И ради чего?
– Потому что я их ненавижу! Я хотел, чтоб они оба страдали! И этот ублюдок Митя, который думал, что если у него Кровная родня, так он выше меня! И его папаша, полицейский шпик, ради своей жалкой карьеры давший чужому ублюдку имя! Я видел, как Митька подыхает! И сделал так, чтоб он меня тоже видел! А еще я хотел, чтоб и наш бесценный сосед, прежде чем сдохнет, знал, что Митька – уже мертв! И что это сделал я!
Горячечную, сумбурную речь оборвал звук звонкой пощечины.
