– Ваше поведение оскорбительно, Ждан Геннадьевич, – сквозь зубы процедил Митя. – Боюсь, я вынужден буду сообщить о ваших словах как своему отцу, так и отцу Ады.
– Думаю, у обоих ваших родителей будут другие заботы, посерьезнее, – ухмыльнулся полицмейстер. – Равно как у родичей остальных юношей и барышень. – Он обвел всю компанию довольным взглядом, с особенным плотоядным интересом уставившись на Гиршей. Испуганная Сара схватила брата за руку.
– Мы ничего плохого не делали! – подрагивающим голосом сказал Гирш, крепко сжимая пальцы сестры между ладонями.
– Узнаю лукавую жидовскую породу! – усмехнулся полицмейстер. – Плохого они не делали… Для вас и бомбу в государя кинуть – хорошо. А вот вы, барышня Ариадна, можете поклясться своей дворянской честью, что вы тут только чай пили да ухаживания господина Меркулова-младшего принимали? – И полицмейстер оскалил пожелтевшие от табака зубы в издевательской ухмылке.
Ада снова покраснела, а потом вся кровь отхлынула от ее лица. Она посмотрела в одну сторону – натолкнулась на умоляющие взгляды Гиршей, в другую – на нее сочувственно и одновременно презрительно глядели Иван с Петром… И, прикусив губу, низко опустила голову.
– Не можете… – с торжеством начал полицмейстер.
– Конечно, она не может, – вздернул бровь Митя. – Ада мои ухаживания принимать не желает, но сказать об этом при всех и обидеть меня ей не позволяет воспитание.
– А ваше семейство тоже не без жидов в родне – эдак выкручиваетесь? – теряя терпение, рявкнул полицмейстер.
– Какое именно семейство вы имеете в виду, Ждан Геннадьевич? Меркуловых или князей Белозерских?
– Вы мне своей Кровной Родней в нос не тычьте! – Губы полицмейстера снова растянулись в препаскуднейшей усмешке, и он потребовал: – Вы вот сами их именем поклянетесь, что только чаи тут гоняли и с барышнями обжимались?
Взгляд полицмейстера – довольно мерзкий – прошелся по девушкам.
– Вы… – затрясся от бешенства Гирш. – Как вы смеете!
– Заткнись, жиденок, – оборвал полицмейстер.
– Не помню, чтоб за нашим столом вы пили чай в мрачном молчании, – вмешался Митя. – Обычно ведут беседу: об учебе, о литературе…
– Ясно! – возрадовался Ждан Геннадьевич. – Указ государев обсуждали. А литература – по этим двум каторжным мордам понятно, что у вас тут за литература! Обыскать! – рявкнул он, и переминавшиеся на пороге городовые ринулись внутрь.
Рывком отодвинули в сторону стол – чашки жалобно зазвенели, самовар покачнулся. Сидящие у стола вскочили и сбились в тесную испуганную кучку на другой стороне комнаты. Только оба поднадзорных – Иван и Петр – стояли, надменно вскинув головы и презрительно глядя на полицмейстера. Да Митя с Адой остались у подоконника. Городовой сдернул ковер и принялись простукивать половицы. Гулко взвыло пианино, когда другой городовой поднял крышку, чтоб заглянуть внутрь. Аккуратно выставленные книги полетели с этажерки, взмахивая страницами и шлепаясь об пол, как перезревшие груши с дерева.
– А вот Толстой…
– Ты чё, тетеря, не видишь, написано же, что он граф! Разве ж графа запрещать станут?
– Замолчите оба, дураки! – Полицмейстер в два шага оказался рядом с грудой книг, переворошил их стеком и обернулся, обводя хищным взглядом не слишком большую комнату. – Ах, ну конечно… – Еще два шага, и он встал перед Адой, взмахом стека приказывая ей отойти.
Опустив голову, Ада разглядывала носки своих ботиночек и не трогалась с места.
– Вы б еще посвистели, Ждан Геннадьевич, – осуждающе сказал Митя. – Надо же, а на манерах отца полицейская служба так фатально не сказалась.
– Не соблаговолит ли барышня Ариадна отойти от окошка? – процедил полицмейстер.
– З… зачем? – пролепетала Ада, нервно облизывая губы, и полицмейстер тут же расплылся в довольной улыбке.
– По просьбе моей. Уж не откажите в любезности! – почти проворковал он.
– Вы… вы не имеете права! – отчаянно пискнула Ада, вскидывая взгляд на Ждана Геннадьевича. – Я пожалуюсь отцу!
– Да жалуйтесь сколько хотите, барышня! – нависая над ней всей своей немалой тушей, рявкнул полицмейстер. – Жаловаться вам придется, когда батюшка Родион Игнатьевич все недоданные с малых лет розги об вас обломает. А теперь – в сторону!
– Не отойду! – сжимая кулачки и зажмуриваясь, выпалила Ада.
– Господи Христе и Великие Предки! – устало вздохнул Митя и… сунул полицмейстеру свое блюдце с чашкой. – Ну что вы, право, Ада, охота Ждану Геннадьевичу позориться, пусть уж посмотрит. – Он протянул руку, приобнял Аду за талию и потянул ее прочь от окна.
– Но… Митя… вы же… я же… – залепетала Ада.
У Гирша вырвался сдавленный то ли возглас, то ли стон, его отчаянный и ненавидящий взгляд метнулся между Митей и полицмейстером, и полностью утративший самообладание гимназист кинулся… на Митю или на полицмейстера – никто не понял, возможно, этого не понимал и сам гимназист.
Полицмейстер схватился за расстегнутую кобуру.
Митя размахнулся, и – бац! – острая боль пронзила руку до локтя, рассаженные днем об челюсть полицейского трупореза костяшки снова хрустнули… Закатив глаза, Гирш рухнул на пол.
