– Дмитрий – мой гость, – внушительно объявил Тодоров.
– Тодоров сошел с ума, – меланхолично сказала девица в блузе с пышными рукавами и широкой юбке. Таких, кажется, называют «лампочками».
– Дети… Пейте чай и не ссорьтесь! – Мама Тодорова поставила на стол еще одну чашку и, одарив всю компанию строгим взглядом, вышла.
– Ну что ж… Присаживайтесь. Не будем сердить мадам Тодорову. – Здоровяк-«грузчик» со скрежетом отодвинул стул за спинку. И усмехнулся, разглядывая Митю будто мешок, который предстояло закинуть на склад. Желательно на самый верх штабеля.
Митя молча повернулся к позабытой всеми Аде и… повел к стулу ее. Усадил. Ада потупилась, но сидела очень прямо, чувствуя скрестившиеся на них взгляды.
– Цирлих-манирлих! – фыркнула «лампочка». – Еще руку поцелуйте!
Митя протянул раскрытую ладонь, предлагая девице подать руку. Одна ее соседка, пухленькая и белокурая, ахнула, то ли восторженно, то ли возмущенно, вторая, худенькая барышня с остреньким личиком, лукаво усмехнулась.
– Вот недоставало! – гневно запищала «лампочка», пряча руки за спину, будто Митя мог схватить ее силой. – Вы девушкам руки целуете, потому что за людей не считаете! Думаете, мы настолько вам не ровня, что вас это даже не унизит! Как… как животное приласкать!
– Сударыня, я еще ни одному коту не целовал лапы, – серьезно объявил Митя.
Худенькая барышня звонко расхохоталась.
– А мне поцелуете? – почти подпрыгнула она на стуле. – Мне никто рук не целовал, все за человека считают! Так и помрешь равноправная и нецелованная! – Она покрутила перед собой растопыренными ладонями и сунула руку в отметках чернил Мите под нос.
– Сара! – прикрикнул на нее Гирш.
Едва не захлебнувшийся воздухом Митя быстро взял себя в руки – фигурально выражаясь, а ладонь барышни – буквально, и склонился, как в лучших домах Петербурга.
– Вот так вот! Видали! – прижимая ладонь к груди, с торжеством вскричала барышня. И скорчила остальным рожицу.
– Эта егоза – Сара, сестрица Гирша, противница целования рук – Ривка Лифшиц, ее отец в еврейском училище преподает, и Наташа Сидорчук, кассирша из магазина «Венский шик», – вмешался Тодоров.
«Помилуйте Предки…» – только и мог безнадежно подумать Митя. Право же, какое чудное общество.
– Гирша знаете, тут Петр и Иван… – Тодоров кивнул на соседа здоровяка – очень худого юношу с лицом будто со средневековых фресок.
– Сосланы в Екатеринославскую губернию под гласный надзор полиции, – любезно сообщил здоровяк. – Может, хватит уже разыгрывать малый прием императорского дворца? После познакомитесь, если надо будет. Давайте уже к делу!
Митя невозмутимо кивнул и уселся. Кроме чайных чашек и пары скромных блюд со сладостями вокруг самовара были сложены в стопку брошюрки. Митя скользнул взглядом по корешкам, отметив ту же «Сказку о четырех братьях», «Хитрую механику» и даже несколько подпольных изданий «Работника».
– Все запрещенные, – любезно сообщил здоровяк Петр. – Расскажете папеньке своему, пусть конфискует!
– Благодарю, у него есть, – равнодушно ответил Митя. – И даже издания получше.
На самом деле равнодушие давалось ему нелегко. Книги на столе относились к безусловно запрещенным. Сын начальника Департамента полиции на сходке с запрещенной литературой! Такое и отцу карьеры может стоить, а самому Мите… Это не фрондировать перед Лаппо-Данилевским, строя из себя либерала. За такое не только тетушка Людмила Валерьяновна, но и дядюшка Белозерский может в захолустное юнкерское училище законопатить. На перевоспитание!
– Мы их продаем в поддержку ссыльных, – с энтузиазмом сообщил Тодоров.
Час от часу не легче – теперь еще и распространение нелегальщины. Самое разумное, что Митя мог сделать, – встать и уйти. Он покосился на предвкушающие лица Ивана с Петром, на барышень, представил, как станут они хохотать, когда за ним захлопнется дверь: «Полицейский сынок сбежал от страха перед стопкой книжек!» Невыносимо!
– Мы собрались, потому что император издал указ, чтоб бедных студентов не принимать в гимназию, – изрядно конопатый паренек в гимназической форме вскочил, нервно заправляя складки тужурки сзади за ремень. И забубнил, глядя в стол и то и дело меняя местами ложечки: – А еще сегодня приезжал попечитель учебного округа. И наши товарищи… они, в общем, подслушали, что директору велено от недостаточных[21] учеников избавляться. Чтоб если кто как отличник получает пособие – валить на экзаменах и пособия лишать. Первым делом тех, которые, – он виновато покосился сперва на Гирша, потом на Сару, – иудейского вероисповедания. Потому что из гимназии они в университет поступают, а там иудеев должно быть не больше пяти процентов.
– Почему пяти-то? – почти шепотом спросила Сара.
– Деньги на университеты от податей идут. Евреев в империи пять процентов, значит, и податей с них на пять процентов. Только вы от природы учиться любите, а мы, росские, ленивые…
Еще один гимназист вскочил с воплем:
– Я лучше Гирша учусь!
