– Иначе сели бы на шею.
Чуть подумав, я кивнул. Фабиан занял трон юнцом, и вероятность того, что кто-то навяжет ему свои идеалы и цели, была велика. Тем удивительнее, как без верного человека под боком он сумел отстоять границы дозволенного: не растерялся, не дал слабину.
– Я так хочу… уехать, – вдруг признался он. – Уже нет сил видеть их морды, достал этот уродливый замок и зашоренный народ. Вот ты, Эгельдор, где ты был?
– Почти везде.
Фабиан указал палкой на случайную часть очерченного на земле материка и бросил на меня вопросительный взгляд.
– Ателла? Кетрингтон? – уточнил я, пытаясь вспомнить чуть более достоверные варианты карт, что мне доводилось видеть. – Там народ еще хуже, уж поверь. Сплошь чародеи, да настолько уверенные в своей гениальности, что тошно. А ведь некоторые даже снадобье от жара не сделают! Лекари, и то способнее. – Фабиан чуть растянул губы в улыбке, понимающе покачал головой. – Вот тут, – магией я переместил его руку выше, правее, – я впервые встретил виверну, дикую, между прочим. Ниррити, если сравнивать, мила и приветлива. Но на Снеодане одни руины да пески, реки пересохли, люди сбежали, и она, вовремя не улетев, тоже зачахла.
– А… – Фабиан подумал, поводил палкой над землей. – А Офлен?
– Плесень, болота, разорение.
– Тебя послушать, так везде плохо.
Он снова провел рукой по волосам, задержал ее там, опустил голову. Не то взгляд прятал, не то правда задумался, но стало не по себе.
– Потому что от себя не убежишь, – вдруг выдал я, хотя сам ненавидел эту фразу. Тристрам часто повторял ее, пытаясь вернуть меня в Ателлу, но я считал это глупостью. Следовало послушать друга, он ведь никогда не желал мне зла… ну, или не был в том замечен. – И потому там, где я, всегда разруха. А там, где ты, тоска и тревога. Но вот мы здесь, в Тэлфорде, а он цветет и пахнет! Это ли не чудо?
– Это проклятье, – выдохнул Фабиан.
Пальцы Фабиана напряглись, сжимая серебряные локоны, натягивая их, едва не вырывая, и чернильные разводы на тыльной стороне ладони возникли как никогда быстро, почти вспыхнули. Пламя тут же перекинулось на волосы, начав напитывать их, хаотично распространяя иссиня-черные пятна, и я замер, всего на секунду, кажется. Было в этом зрелище нечто поистине божественное: когда что-то чувствуешь даже не кожей – костями, когда перестаешь моргать, чтобы не упустить ни мгновения, и становится так страшно, что ты не бежишь от этого чувства, а упиваешься им.
Я стащил перчатку, схватил его за плечо, пытаясь вобрать то, что рвалось наружу, но оно отказалось идти ко мне – просто потухло, сжалось в комок и спряталось. Фабиан тут же поднял взволнованный взгляд. Он не просил – умолял опровергнуть то, что только что произошло, а я… не мог. Или не хотел.
– Прошло?
– Да, – подтвердил я, разглядывая чистую седину. Ни одного темного пятнышка.
– Тогда можешь отпустить.
Фабиан кивнул на руку, впившуюся в его кожу. Я медленно разжал пальцы – и ничего не ощутил. Взгляд короля затуманился, будто тот лишился всяких сил, и, медленно встав, он поплелся к замку – по едва видной дорожке, словно по привычке. Я шел следом, держась в шаге позади.
– Так всегда бывает? – спросил тихо, хоть и не видел никого поблизости.
Фабиан не обернулся. Махнул рукой, не пожелав отвечать. Я приготовился к долгому разговору: понимал, что мог задать ему сколько угодно вопросов – теперь ему точно нечего от меня скрывать, – мог разобраться в том, когда сила впервые проснулась и из-за чего на самом деле проявлялась, мог попробовать заглушить ее, если пойму природу. Но беседу пришлось отложить: Фабиан рухнул, едва дойдя до покоев. Я оставил его отдыхать.
Ноги сами повели к лаборатории, но я не нашел там того, за чем обычно приходил, – безмолвия и одиночества. Моя новоиспеченная жена, безусловно, украсила унылое помещение. И все же от одного вида редких сушеных трав, что сломались, едва оказавшись меж ее пальцев, стало дурно. Случившееся ничуть ее не смутило – она просто отбросила ценный ингредиент, как мусор, и отряхнулась.
– Знала, что ты пойдешь сюда, – неожиданно низким голосом отчеканила она. – Признаться, твои вылазки давно начали меня утомлять.
