Седрик был тих и меланхоличен, как и всегда, когда речь заходила о делах. Перспектива заниматься чем-то серьезным никогда не привлекала его, хотя он не был глуп – напротив, этот начитанный молодой человек всегда находил, чем меня удивить, пусть и казалось, что я знал обо всем на свете. Сколько давних историй он мог рассказать, сколько стихов читал наизусть! Последние я не слишком жаловал, но его всегда слушал, иначе он смертельно обижался.
Ныне граф Ориелл привык к жизни праздной, размеренной, и после того как стал главой семьи, Седрик не планировал ей изменять. Женился, завел детей, хотя сам еще недавно был ребенком, платил налоги – все как полагалось. И семейным делом заведовал – через силу, но все же, – привлекая внимание все большего количества состоятельных людей.
– Вы закончили? – скучающе спросил Седрик у личного казначея. Я прятался в тени, в углу комнаты, где для таких случаев стояло мягкое кресло. Становиться свидетелем подобных разговоров приходилось весьма часто. – Я устал.
– Разумеется, ваше сиятельство.
Казначей вскочил с места, поклонился и спешно удалился. Я долго держался, но, как только дверь захлопнулась, взорвался: хохот полился, усиленный спутанным сознанием, – комнату мы недавно окурили одной дурманящей травой, привезенной с Бранхолла, – и Седрик ответил тем же, стекая с кресла на пол.
– Фух, я чуть с ума не сошел, – выдал он, едва успевая дышать. – Перед приходом важных дядек лучше так больше не делать.
Он всегда называл их так: важные дядьки, хотя сам был куда важнее и влиятельнее. За непосредственностью и шутками прятался как за стеной, что могла оградить его от взросления и всех тех ужасов, что оно несло с собой: ответственности, необходимости принимать серьезные решения, планирования. В этом мы были решительно непохожи – отсутствие контроля над собственной жизнью лишало меня спокойствия. Но играть я умел, особенно это.
Той ночью я проводил Седрика до покоев, заверил его жену в том, что излечил его от недуга (недавно выдуманного), одарил ее поцелуем в лоб, который она считала благословением, хоть к служению богам я не имел никакого отношения, и отправился к себе. Мечтал, как упаду и забудусь сладким, воздушным сном, в который после загадочного дыма так клонило, как прижму к себе холодную подушку, обтянутую шелком, а наутро проснусь и…
