Так хотелось съязвить, что я не мог подобрать слов. Чем она меня осыпала? Я слышал о средстве, что способно приглушить чьи-то силы, но магию Верховного?.. Иветт совершенно очаровательно улыбалась: наблюдал бы я за ситуацией, будучи на ее стороне, восхитился бы этим прелестно злым лицом, способным обманывать даже тех, кто и сам жил обманом.
– Уводите, – скомандовала она.
Удар по затылку. Нестерпимая боль и подступившая тошнота, но желание показательно избавиться от нее исчезло, как только на голову натянули темный мешок – не хватало захлебнуться. Я совсем забыл, что без защиты все ощущается так ярко. А вот хохот и переговоры – как в тумане. Я пропустил миг, в который мы сдвинулись с места, но четко почувствовал следующий – как почти безвольное тело, вынося из комнаты, ударили головой о дверной проем. В ту секунду мир погряз в полноценной тьме без запахов, звуков и чувств.
До щеки дотронулось что-то теплое и мокрое, затем пощекотало, и я понял, что вновь обрел способность мыслить. Магия еще не вернулась в тело – слишком ощутимым и ненавистным было чувство. Простой человек, который лишь чудом не превратился в пыль спустя столько лет существования, беспомощный и бесполезный.
Теплое нечто уперлось в губы, будто пыталось влезть в пространство меж ними, и я открыл глаза. Крыса тихо взвизгнула, вероятно, не ожидав от меня проявлений жизни, и отбежала, чтобы предупредить сородичей. Я по привычке вскинул руку, надеясь прекратить их хаотичное метание, но, обреченно усмехнувшись, тут же опустил.
Тошнота никуда не исчезла. Сначала я думал, что из-за слабости тела, потом понял – все перед глазами плывет и качается. Оглянулся: бочки да криво сколоченные ящики, в которых крысы проделали дыры, а где-то за ними – тонкий луч света из заставленного окна. Шум воды. Раз уж затащили на корабль, могли бы и на средней палубе поселить. Неужто считают за раба или груз? Впрочем, без силы я был ровней последнему. Для раба и то не сгодился бы – ненавидел работать руками.
Где-то за пределами моей конуры раздался шум, голоса и шарканье ног. Я собрался с силами, сел, выпрямился, приняв самый высокомерный вид, насколько мог, хотя выглядел при этом, вероятно, смешно, и приготовился принимать посетителей, но никто не соизволил зайти. Ни тогда, ни много позже.
Пока не стемнело, я неустанно пытался воззвать к Гептагону: связь наша крепла десятилетиями, как ни старайся от нее скрыться, и я посмел думать, будто стороннее воздействие не лишит меня возможности ею воспользоваться… Впрочем, следовало привыкнуть, что мои мысли зачастую имели мало общего с истинным положением дел, а решения приводили к плачевным последствиям, даже если поначалу казались беспроигрышными. Когда крыша Ателлы грозилась обрушиться на наши головы, а я поинтересовался, почему остался единственным, кто не попытался это предотвратить, лица Верховных не без причины выражали столь острую озабоченность. Маркус научил меня, что строить планы заранее – бесполезная затея, и в этом, возможно, скрывалась причина моих неудач. Впрочем, другие Верховные тоже не преуспели – просто закончили чуть позже, менее глупо и в иных обстоятельствах.
Упадническое настроение быстро сменилось злостью. Вялой, учитывая способности нового и, как оказалось, весьма неприспособленного к жизни без удобств тела. И все же в порыве чувств пару ящиков удалось разгромить. На звук, точно в разгар моего недовольства, прибежали матросы. Зайти не решились – лишь заглянули, убедились, что пленник пришел в себя, и поспешили удалиться. Следом пришел кто-то постарше: встал у стены и принялся молча наблюдать, стойко выдерживая поток ругательств, который я щедро на него обрушил. А затем ворвался долгожданный гость – иному терпеливый смотритель кланяться бы не стал.
– Ты чего товар мой трогаешь? Сдурел? – проблеял он совсем не устрашающе. Голосок был тонкий, будто у подростка, что едва обзавелся пушком над губами, хотя чтобы наесть столь необъятное пузо, явно требовались долгие годы. Волосы жидкие, редкие, но одежда качественная, о богатстве кричит, разве что золотом не увешана. – Запишу на твой счет, отработаешь.
– Еще чего. – Я указал на себя руками, чуть покрутился, показываясь со всех сторон. – Это тело не создано для работы, разве не видишь,
– Язвишь – значит, голова работает, – скривился он. – Больше мне и не нужно.
Вспоминая худшие театральные представления, на которых приходилось бывать, я поклонился, едва не ударяясь лбом о колени. Мышцы на ногах отозвались ноющей болью, натянулись, но я стерпел.
– Сколь благородны ваши намерения!
– Чего это у тебя с затылком? – тут же расхохотался он. Детский, ломаный смех парнишки, что впервые подглядел за девчонкой в щель меж досками.
Я выпрямился, принявшись разглаживать одежду и как бы между делом поправляя волосы. Совсем забыл.
– Поссорился с подружкой. Подпалила.
– Ух, она и не такое может, – смахивая слезы, подтвердил он. – Ничего, сбреешь остатки и будешь как новенький.
