Гептагон не раз пытался отыскать того, кто промышлял производством чудодейственного средства, но всегда терял след. Был период, когда распространением занимались и сами чародеи – надеялись так избавиться от всех, кто желал им смерти, – но кто-то погибал, а кто-то втягивался, ибо чуял, что нашел отличный способ обрести больше власти. То, что убийство себе подобных каралось высшим чародейским органом – собственно Гептагоном, – их волновало мало. Самих Верховных средство не подавляло, поэтому охоту они вели из якобы добрых побуждений – желания навести порядок, – но доказать вину представлялось почти невозможным. Впрочем, Коддар был благосклонен к Кьяре, а она уж очень горела делом; даже имя ее кричит о каре. Я лично не выносил таких приговоров – слишком поздно вернулся в Ателлу, – но послания с местонахождением очередных преступников, оставаясь анонимным, Тристраму отправлял. С годами порошок стал дороже, а охота убивать чародеев поутихла. Я не знал, что из этого повлияло на другое, но оба варианта меня устраивали. И все же где-то, судя по всему, остался позабытый склад – иного объяснения я не видел.
Гадкое ощущение пустоты. Казалось, порывы ветра пролетают сквозь меня, завывая и завиваясь в спирали, вонзая в тело опавшие листья. Таким крошечным чувствуешь себя перед лицом судьбы, когда не способен дать отпор даже солнечным лучам – они сбивают с ног, обжигают. Напоминают, что, когда выйдешь из своей норы, весь белый свет тебя засмеет, а потом затопчет, закидает гнильем, истыкает пиками, чтобы наказать за злодеяния. И тогда думаешь, что поступал плохо без веской на то причины. Мог бы жить иначе, да не захотел, только и всего.
Когда в комнату впервые занесли еду, я набросился на нее, как дикарь, и темнокожий слуга едва не выпрыгнул за дверь. Вероятно, он был из тех же земель, что и Вив, вот только выглядел хуже: ее кожа светилась и переливалась, а его – поглощала тени, чтобы стать еще мрачнее. Испуганный взгляд, резкие, неуверенные движения, прохудившаяся одежда. Я поспешил, назвав себя дикарем. Жители Ноксианских островов, все еще привозящие на свои земли рабов, были поистине достойны этого непочетного звания.
На родине Иветт оказалось заметно холоднее, нежели в Тэлфорде. По утрам острова укутывал колючий туман, днем природа притворялась еще живой, а к вечеру створки окон дребезжали в страхе перед уже морозной ночью. Пытаясь отыскать в сложившейся ситуации хоть что-то хорошее, я порадовался, что хотя бы пропущу сезон дождей, но и это чувство оказалось пустым и блеклым. Может, я и хотел попасть под сбивающий с ног ливень, ощутить кожей холодные капли, выжать промокшую насквозь одежду. Как давно это случалось в последний раз?
Дав мне обжиться – или привыкнуть к гнетущему чувству, что от Верховного чародея осталась лишь хрупкая оболочка, – в покои стали стабильно захаживать посланники господина Дюваля. Одни предлагали суммы, которые мне не на что было тратить, другие – поместья и рабов, а третьи и вовсе пытались угрожать, в ответ на что я без стеснения и сожалений смеялся, скрипуче и сухо. С таким же смехом в комнату однажды вошел и ее настоящий хозяин. Передвигался Дюваль тяжело, да и с тех пор, как сошел с судна, заметно сдал. Глаза были безумные, как будто он хотел мне глотку выгрызть, да боялся, а я намеренно открывался, проверяя его на прочность. Нападет – ничем не отвечу.
– Все еще брыкаешься, – констатировал Дюваль, устраиваясь на массивном пуфе около моей постели. Я сидел на полу напротив. – Чего хочешь, чародей? Скажи, найду.
– Верни то, что забрал.
Бесхитростность ответа застала виконта врасплох. Узнав о его титуле, я удивился примерно так же. Поразительно, как столь невысокий по статусу человек сумел стать настолько влиятельным. Богаче его на Ноксианских островах были разве что короли, делящие архипелаг на троих, и то лишь вместе взятые.
– Верну, – так же просто ответил он. – Только выполни пару поручений, и верну.
– Ты же знаешь, что я убью тебя, как только наберусь для этого сил?
– Не вижу смысла. Сделав солианского короля нашей марионеткой, ты лишишься работы. И я останусь единственным, кто способен удовлетворять твои аппетиты.
– Да могу и без смысла, – пожал я плечами, вспоминая все, о чем размышлял в последние дни. – Выдумать всегда успею.
– На это ты… горазд…
Дюваль закашлялся, сначала сдавленно, не открывая рта, потом не успевая вздохнуть. Дрожащей рукой он достал из кармана платок, чтобы прикрыться, и на черной ткани сверкнула серебристая вышивка. Я тут же почувствовал, как внутри вспыхнул крошечный, тлеющий уголек.
– Так вот оно что, – протянул я, медленно расплываясь в улыбке. – Весьма интересный ход.
– Что?.. – С трудом усмирив порыв, Дюваль проследил за моим взглядом. – А, это. Подарок.
– И чей же?
– Узнаешь, когда сделаешь то, о чем я прошу.
