Я едва мог поднять глаза, но воодушевление, сверкавшее на лицах других учеников, нельзя было не заметить. Неужели все они так любили боль? Испытывали удовлетворение от того, когда мучаются сами и смотрят, как мучаются другие? У меня не осталось сил ни на плач, ни на крик; только на то, чтобы сжаться в клубок в ожидании расплаты.
Между тем, как госпожа директор покинула комнату и ударила в дверь кончиком трости, прошла минута, однако никто не бросился открывать зелье ни до этого, ни после. Дети принялись размахивать всем, до чего могли дотянуться, стараясь задеть как можно больше окружающих. Они били друг друга старыми железными вазами, выкинутыми в подземелье за ненадобностью, царапали лица заколками, снятыми с волос девочек, вырывали друг другу волосы – иначе говоря, делали все, чтобы выглядеть как жертвы.
И лишь затем откупоривали зелье.
К тому моменту как я пришел в себя, некоторые уже погибли, растерзав себя или будучи растерзанными другими, а некоторые только ступили на путь неминуемой смерти. В их глазах было столько страха… Никто не думал о том, что` вскоре обретет, лишь желал, чтобы всё закончилось, желал забыть то, что увидел. Но лица детей, обернувшихся разъяренными животными, не способными контролировать себя, навсегда врезались в память. Когда-то нас было двадцать девять – директор многократно называла наш год необычайно урожайным, – но к концу ночи дух не испустили лишь тринадцать. Так или иначе, это все равно сделало наш поток самым многочисленным в истории Ателлы.
Глава Верховных вошла в подземелье, даже не удостоив почивших выражением жалости на стареющем лице. Она сухо оглядела почти два десятка изуродованных детских тел, перешагивая через те, что были на ее пути, а затем спокойно сосчитала всех, чьи сердца еще бились в груди.
– Госпожа директор, – захныкал Холден, оттирая засохшую под сломанным носом кровь. – Это Эгельдор! Посмотрите, что он натворил!
– Никого не упустил, – ничуть не удивилась она. – Следуй за мной, Эгельдор.
