В месте, о котором вспоминали лишь для обряда посвящения новых учеников и испытаний, необходимых для зачисления в ряды Верховных, было спокойно. Там я не сравнивал себя с другими, не желал быть на них похожим или, напротив, отличаться. У меня был лишь я – разум и сосредоточие силы, подружиться с которыми я мог, лишь находясь в одиночестве. Пока никто другой не вызывал жгучее желание бросаться обидными словами, за которыми непременно последует наказание, у меня был шанс разобраться в том, на что я на самом деле способен, без надзора тех, чьи шоры так велики, что они позабыли, как смотреть по сторонам.
Поначалу я крал книги. Те, что были не запрещены, я давно прочел, а потому писания приходилось стягивать со столов, когда учителя отворачивались, и утаскивать из библиотеки, молясь, чтобы у меня хватило сил на портал туда и обратно. Затем, когда их накопилось столько, что скрывать стало сложно, пришлось обзавестись тайником. Я месяцами сооружал дыру в стене, чередуя магические усилия с физическими и стараясь не создавать лишнего шума. В комнате, которую я тогда делил с тремя другими учениками, находиться было невыносимо: их непристойные истории, большая часть из которых, я уверен, была выдумкой, не давали заснуть, из-за чего наутро я сильнее прежнего раздражал Верховных.
Госпожа Томико не была ко мне добра, но и ненависти не выказывала – скорее, в ее словах проскальзывало отстраненное пренебрежение, призванное отвадить меня от попыток нарушить равновесие в классе. Дочь госпожи директора, Лорелея, напротив, была чрезмерно добра и даже стирала границу лет, прося не звать ее госпожой. Но ее манера общения будто предполагала, что ее окружают лишь слабоумные, из-за чего я с трудом представлял, как она общается с прочими членами Гептагона – с равными себе и теми, кто сильнее и старше.
