Потомок седьмой богини полностью

– Я этим проклятым островам… этому проклятому королю… да я все им отдал! – продолжал мужчина, пиная груду обломков. Захлестнувший его гнев испугал пожилую женщину, и из ее глаз градом хлынули слезы. – Служил, дружил, воевал, а в итоге остался бездомным калекой! Чтоб он сгинул!

Он разразился рыком, пытаясь выплеснуть злость, но этого оказалось мало, и мужчина двинулся вверх по улице, усеивая ее всевозможными ругательствами. Неподалеку на стене гремели тросы подъемника, доставляющего стражников на вершину стены; к подножию как раз спустились несколько облаченных в форму постовых.

– Эй, Эллсворт! Ты дежуришь ночью, помнишь?

Наконец я понял, какое имя не мог обратить в звук – Тобиас. Упрямый малый со стены, участвовавший в покорении островов, но в мирное время лишившийся большего, нежели успел нажить. На слова стражников он не отреагировал, продолжая удаляться и разбрасываться такими словами, что прохожие в ужасе разбегались, лишь бы не встать у него на пути.

– Совсем уже оглох, – снисходительно махнул рукой один из постовых.

Я прошел мимо, свернув на главную улицу, ведущую от ворот прямиком к замку. Общаться с семьей Тобиаса не имело смысла – мой лик едва ли скрасил бы их утрату, а слова сожаления прозвучали бы в лучшем случае неуместно. Я никогда не умел извиняться. Перебрасывать вину на других, находить способ себя оправдать, признавать, что виноват, вкладывать эти слова в чужие уста – да. Но не мог сказать их сам.

Ателла, 685–691 годы от Седьмого Вознесения

На шестом году обучения госпожа директор перестала пачкать об меня руки. Старшие ученики не упускали возможности выслужиться перед главой Гептагона, надеясь, что однажды это поможет им пробраться к вершине чародейского общества, и с радостью делали это за нее. Иногда я срывал уроки ненамеренно: не мог сдержать негодования, когда видел, как несправедливы и узколобы были учителя, в который раз осыпая похвалой бездарностей, сидевших со мной за соседними партами. Мне постоянно твердили о важности смирения, и хотя я с легкостью осваивал заклинания, до объяснения которых преподаватели еще не дошли, это понятие мне никак не давалось.

Чаще, впрочем, я специально выводил учителей из себя – их лица причиняли мне почти физическую боль, а речи вызывали желание извергнуть пищу, которую все годы в чародейской башне я с большим трудом заталкивал в горло. Было мерзко, когда магия подхватывала меня и якобы случайными движениями впечатывала в стену по пути к подземелью; тошно, когда другие дети смеялись, глядя на издевательства учителей; и страшно, когда огромное холодное помещение встречало меня эхом захлопывающейся двери. Я дрожал, пока не вспоминал, как создать огонь, и замирал, слыша, как грызуны перебегают с места на место. И все же со временем я привык.