– Тысячи, – заверил Тристрам, деловито складывая руки на груди. – И ни один из них не связан с Маркусом, Краарис забери его душу, Азиором.
Я пожал плечами, не слишком впечатлившись размытым аргументом. По правде говоря, Тристраму нечего было мне предложить, помимо перспективы остаться в чародейской башне и помогать с обучением новичков… но подобное место уже занял Холден, а я был убежден, что не выдержу больше ни дня в его обществе.
Подумав об этом, я невольно хмыкнул. Порой меня забавлял факт, что детские обиды сумели перерасти в такую ошеломляющую ненависть, от которой я был не в силах избавиться. Тристрам бы ужаснулся, узнав об истинном размере тьмы, что клубилась внутри меня. А вот Маркус… казалось, он был таким же – одиноким, высокомерным, отстраненным. И, если верить слухам, ничто не трогало его душу. Я хотел обрести и это.
– Я не спрашивал разрешения, – наконец поднял я взгляд. Учитель вздрогнул от звука моего голоса. Пышные брови сдвинулись к переносице, и я почти услышал негодующий возглас, но губы его остались плотно сжатыми. – Просто решил поставить тебя в известность. Как друга.
Странно было называть так человека, который много лет воспитывал и наставлял меня, но глубоко внутри я всегда желал это сделать – хотя бы раз в жизни одарить кого-то столь значимым словом.
– Друга… – вздохнул Тристрам. – Тогда и ты послушай меня как друга. Останься. Дай мне немного времени, и я найду при каком-нибудь дворе чародея, что сможет взять тебя под крыло. Не хочешь торчать в Ателле – пожалуйста, выбирай любую из дорог. Но, Эгельдор, пойдешь за ним – и от твоей души ничего не останется.
Я поднялся из-за стола, за который сел скорее по привычке, и окинул комнату долгим, внимательным взглядом. Тристрам знал, что он меня не удержит, это не удавалось ему и прежде. Но надежда, коей всегда горел его взгляд, и абсолютно беспричинная вера в то, что я был тем, кем он хотел бы меня видеть, не позволили мне вспылить после первого же протеста. Я не знал, встречусь ли с учителем вновь. Хотел запомнить Тристрама таким, пока звук моего имени не заставлял его испытывать горькое разочарование. И хотел, чтобы он запомнил меня: непослушного подростка, едва ступившего на путь бесчестия и жестокости.
– Знаю, – прошептал я, повернувшись к Тристраму спиной. – Потому и иду.
