– Мне было тринадцать, когда я сбежала от первого господина. А имя, что тебе известно, взяла только в шестнадцать – за пару месяцев до того как повстречала одного гнусного чародея на крошечном ноксианском острове.
Я смутно припоминал, что мы уже говорили о ее прошлом, иначе бы я не знал, что ей пришлось убить человека, державшего ее в качестве прислуги с привилегиями. Тонкая, красивая, испуганная – мечта любого тирана, склонного к порицаемым видам чувственного наслаждения. В ее родных краях Лейфта почитали с особой преданностью, и девочка, воспитанная в таких традициях, просто не могла отвергнуть того, кто всеми силами пытался убедить ее в их крепкой связи. Не могла, пока поблизости не оказался нож, а рука не дрогнула, движимая нестерпимым гневом.
– И как же тебя звали прежде?
– Даже не пытайся, – с вызовом бросила Вив. – Ты не выговоришь.
– Я способнее, чем кажусь.
Чуть наклонившись вперед, наемница сверкнула самодовольной улыбкой – и мое сердце замерло бы, если бы я хоть иногда чувствовал, что оно еще бьется.
– Аламийесейха Онвуайтейгу, – медленно, по слогам произнесла она. – Повторить?
Хмыкнув, я поднялся на ноги и махнул рукой, давая понять, что все же переоценил свои силы.
– И во сколько лет ты сама научилась это выговаривать?
Вивиан рассмеялась, но ничего не ответила. Ее веки то и дело норовили опуститься, и я наблюдал, как кудри пружинили, как бы отталкиваясь от стены, когда она к ней прислонялась. Разглядывать украшенное золотыми узорами лицо было даже приятно – в ее компании я не тянулся за маской, едва услышав шутливый выпад.
Я почти симпатизировал Вивиан, как почти дорожил Птичкой или почти уважал Тристрама: казалось, будто я имитировал чувства, заставлял себя их испытывать, но на самом деле не понимал, что должно за ними стоять. Зато знал, что если встанет выбор между моей жизнью и их, то непременно предам любого, и что никто из них не поступит иначе. Естественные порывы у всех едины, и это успокаивало.
И все же в Вив было что-то, что нравилось мне искренне: бойкость, самостоятельность, бесстрашие и прикрытое беспринципностью желание выжить. Дети вроде нее обязательно справлялись с обрядом Посвящения, поступив в Ателлу, и имели сравнительный успех, даже если не могли похвастаться большими амбициями. Детям вроде нее я всегда страшно завидовал.
Но прошли годы, и злость притупилась, вновь вспыхивая лишь при виде Холдена, ведущего себя так, словно он благоразумнее и порядочнее меня.
Свернув за угол, я не сделал более и шагу по коридору – так уж вышло, что я бывал в покоях короля, а потому мог наведаться в них без спроса. Как и сказала Вив, главная комната пустовала. В ней не горело ни единой свечи, и мне пришлось вызвать крошечный огонек, чтобы тот вторил шагам, иначе я в следующую же секунду споткнулся бы о ножку кровати и во всеуслышание объявил о своем бесцеремонном проникновении. Дверь в дальнюю комнату была закрыта – и, я полагал, даже заперта, – но, подойдя вплотную, можно было уловить тихие отзвуки льющейся по ту сторону музыки.
Его голос – по моему мнению, слишком хриплый для пения – тихо следовал за песней лютни. Было в этом что-то странным образом очаровательное: несгибаемый, внушающий страх король запирался по ночам, чтобы в одиночестве насладиться музыкой. Скрываться было незачем, но, должно быть, он не просто не хотел добиваться благосклонности подданных таким способом – он не желал ее вовсе.
Я занес руку для стука, но в последний миг передумал, шагнув в темноту портала, за которым меня ожидала уже ставшая родной перина. Той ночью я так и не понял, послышалось ли мне, что потревоженный король успел открыть дверь, чтобы поймать пронырливого посетителя с поличным.
