– А потом мы с Валентином разбежались. А все характер мой дурацкий! Фыр-фыр, восемь дыр! Пытались раз сойтись, не вышло ничего. Всё обидами считались. Пока считались, жизнь-то и прошла.
– Верочка, а вдруг сейчас получится?
– Да сейчас и деваться-то некуда. Кому мы нужны, два старика? Только друг другу.
– Мамочка, вы нам нужны! И никакая вы не старуха! Роскошная женщина!
– На том стою. Знаешь, как говорят: маленькая собачка до старости щенок. Вот я такая и есть шавочка. Но как хвостиком ни виляй, время-то идет, чтоб ему! Мне уж почти семьдесят. Последнему любовнику заливала, что пятьдесят. Верил. Если б узнал, кондрашка хватила бы – ему-то всего сорок пять!
– Вера Павловна! Вы совершенно невозможная!
Вера сидела, задумавшись и отставив руку с дымящейся сигареткой, а Ася рассматривала ее: и правда, трудно понять, сколько лет этой удивительной женщине. И ведь далеко не красавица – но столько в ней энергии, жизненной силы, влекущей женственности! Рыжие, почти красные волосы, очень коротко и стильно подстриженные, яркие карие глаза, бледная кожа, которую совсем не портят морщинки и многочисленные россыпи веснушек, выразительный рот. Сухощавая, но все на месте – грудь, бедра, талия как у девушки! Возраст выдавали только шея, благоразумно прикрытая кокетливым шарфиком, и руки – удивительно маленькие и изящные, украшенные модным маникюром и целой коллекцией перстней. Никаких других украшений Вера Павловна не признавала.
Пока Ася ее рассматривала, Вера, очевидно, о чем-то вспоминала: лицо помолодело, расцвело улыбкой, глаза засияли. Потом она снова опечалилась, пару раз горько вздохнула, изящно стряхнула пепел и затянулась сигаретой. Выпустив колечко дыма, Вера задумчиво произнесла, глядя в пространство: «Любовь – такая сволочь!» – и удивилась, когда Ася рассмеялась.
Дара сидела в гримерке, готовясь выйти на сцену, и наводила последний блеск на свою Вэлму Келли, которой через несколько минут предстояло показать себя на сцене во всей красе. К ней заглянула костюмерша Алиска, главная сплетница театра:
– Дарочка, ваш супруг в зале!
Дара подняла брови – что это вдруг, интересно? Зашел посмотреть, как работают его деньги? Ну что ж, зал полон – пусть считает доход.
– Ой, Дарочка, а вы уже слышали? Про вашего бывшего?
– Про моего… бывшего? А что с Алымовым?
– Он же в больницу попал! Пишут – несчастный случай. Никаких подробностей, но у меня знакомая работает в его театре! Ой, такой ужас! Даже страшно выговорить! Представляете, ему кислотой в лицо плеснули!
– Что?
– Дарочка, ой! Вы прям побелели! Дать водички, дорогая? – Алиска с жадным любопытством глазела на Дару, которая действительно страшно побледнела.
– Тюремное танго, минута до выхода! – объявили по громкой связи, и Дара встала.
– Пошла вон! – сказала она Алиске таким страшным шепотом, что ту как ветром сдуло. Открыла холодильник, достала бутылку «Перье» и отпила прямо из горлышка – ледяная вода лилась ей на шею и грудь, она не замечала. Поставила бутылку на столик, подошла к зеркалу, оперлась руками о раму и прислонилась лбом к стеклу. Потом выпрямилась и некоторое время разглядывала себя: блестящий черный парик с челкой, накладные ресницы, кроваво-алые губы, черный корсет, из которого сдобно выпирает белая грудь, стройные ноги в сетчатых чулках. И ужас в глазах.
– Тюремное танго, ваш выход!
Дара нервно усмехнулась и побежала на сцену – встала в ряду прочих актрис и вцепилась в решетку – под звонкий голос конферансье, бодро провозгласивший:
– А сейчас секстет жизнерадостных девиц-убийц из исправительной тюрьмы города Чикаго исполнит для вас «Тюремное танго»!
Ожидая своей очереди, она с болью в сердце вспоминала Славика-Санни, который был партнером Моны Липшиц в этой сцене, с отчаянием думала об Алымове и с ненавистью – о муже: неужели это снова он?! И Дара с такой яростью сыграла и спела свою партию, что зал просто взорвался аплодисментами:
А ее муж, сидя в полутьме ложи, лишь чуть усмехнулся: браво, дорогая! Потом взял отставленный было бокал и отпил глоток бренди – он предпочитал Johnnie Walker.
