От особнячка Рабле меня мои домашние, правда, кое-как оттянули. Но зато через несколько дней наткнулся я в своих поисках на охотничий павильон Мирабо. Павильон во времена Великой Французской революции, должно быть, был очарователен: уютен, свеж. Запоры, наверное, действовали, окна затворялись, пол не ходил ходуном, на обоях можно было разобрать точный рисунок, щели в стенах, в потолке и в полу только слегка обозначались, не переходя еще в нынешние открытые дыры…
Но Мирабо! Оноре Рикетти[262]. Блестящий оратор. Талантливый представитель третьего сословия в национальном собрании… Какое имя! Какие флюиды в квартире!
И я взял. Взял, зная, что во имя тщеславия иду на верный грипп. На люмбаго[263]. На непрерывный бронхит. И сейчас, лежа в постели, читаю про особняк королевы Виктории, вздыхаю, что не могу лично получить такое блестящее повышение по квартире, завидую своим английским соотечественникам и вчуже волнуюсь:
– Неужели упустят?
Сложный это вопрос: брак русских людей с иностранцами.
Обычно подобную проблему у нас, в эмиграции, обсуждают принципиально, во всей полноте:
– Честно ли по отношению к России?
– Патриотично ли?
И почти никогда не подходят к ней с точки зрения практической, хотя бы с такой: кто именно вступает в брак – русская женщина или русский мужчина?
На днях, в одном доме, по этому вопросу возникла у нас большая дискуссия. Гости горячо обсуждали вопрос, спорили, приводили аргументы в пользу того или иного мнения. И только после того, как находившийся среди нас доктор Верийский рассказал историю про своего пациента Буше, все мы пришли, наконец, к заключению:
– Что русского мужчину от женитьбы на иностранке необходимо удерживать. А русскую женщину, желающую выйти за иностранца, наоборот, нужно всегда поощрять.
На самом деле. Ведь сколько у нас перед глазами печальных примеров полной денационализации мужчин, связавшихся с француженками брачными узами.
Прежде всего, ужасно, что такие семьи слишком уж дружно живут. Жена чересчур заботлива, все у нее в отличном порядке: кухня, столовая, спальня. Обед – вовремя, ужин вовремя, постель прибрана, комнаты подметены, пол натерт. Дети при таком браке размножаются с невероятной быстротой; чтобы каждого ребенка погладить по головке, необходимо провести весь вечер дома…
И вот русский мужчина постепенно и опускается.
Гостей ему не нужно.
Землячества тоже.
В объединение он перестает ходить.
Ежемесячных взносов, под влиянием жены, никогда не делает.
На собраниях не выступает.
И погибает так человек почем зря.
Сидит, окруженный Мадленами, Этьенами, Морисами, надевает на голову колпаки из золоченой бумаги, чтобы развлечь ребятишек; ползает по ковру, изображая крокодила; строгает палочки, мастеря Пьеру игрушку… И на дверях его квартиры, с точки зрения русских национальных интересов, смело можно начертать мрачную надгробную надпись:
«Си-эги[264] Жан Иванофф, си-деван[265] русская личность».
Совсем не то наша женщина, вступившая в брак с иностранцем.
Прежде всего, пока ее муж еще не муж, а жених, она обязательно перерабатывает его по своему вкусу, чтобы к моменту замужества получился или полный разрыв, или полное созвучие душ.
При полном разрыве вопрос, конечно, сам собой упрощается. Но при полном созвучии жизнь на некоторое время становится крайне запутанной, пока жена не победит, наконец.
Он ложится спать в девять вечера, она в два часа пополуночи.
Он встает в шесть утра, она опять-таки в два. Но уже пополудни.
Когда у них обед, и когда ужин, никто толком не знает. Даже консьержка.
За обедом он хочет поговорить о ценах на продукты, а она читает роман. После обеда он начинает читать роман, а она садится рядом и строго допытывается:
– Жан, ты понимаешь мою душу?
И тихо ли, шумно ли, но через год, через два Жан, в конце концов, принужден, все-таки, сдаться.
Денег уже не откладывает, цен на продукты не знает. Ложится спать в два; обедает, когда придется; за обедом читает; после обеда рассуждает о порывах, о душевных изгибах. И на службе в разговоре со сослуживцами, нередко гордо бросает:
– Нет, у нас, у славян, на это смотрят не так.
Между прочим, история с Буше, которую рассказал нам доктор Верийский, и которая повлияла на нашу резолюцию о браке, очень несложна.
Всего год назад, перед женитьбой на русской, Буше отличался завидным здоровьем. Был жизнерадостным, крепким мужчиной. А теперь на прием к доктору явился неузнаваемым. Совсем другой человек.
В волосах седина, лицо бледное, под правым глазом тик.
– На что жалуетесь, мсье Буше?
– На мою русскую жену, доктор.
– А в чем дело?
