Подали ужин. Вино. Рис с бараньим салом. Водку тоже, почему-то. А на эстраде музыканты под «ля» рояля тихо настраивают инструменты.
– «Очи черные, очи жгучие!», – выйдя вперед, запел, вдруг, красивый молодой перс. – «Как люблю я вас! Как боюсь я вас!»
– Это что же? – испуганно прошептал Владимир Петрович. – Почему, а?
– Не мешайте! Пейте…
Чарующая мелодия персидского романса захватила присутствовавших. Публика замерла. Молодой голос креп, звучно поднимался в горьких глиссандо вверх, мягко спускался вниз в бархатных нотах безнадежных упреков. И ясно чувствовалась знойность востока, вдохновенность строф Гафиза, мистика Зороастра, величие Хаджи Али Мохаммеда, основателя секты бабистов, увлеченного любовью к прекрасной Курет Эль Айн. Не его ли это песнь, страстного Али Мохаммеда, к возлюбленной Курет, полная тоски, надежды и разочарования перед казнью в Тавризе?
– Пойдемте куда-нибудь, – растерянно проговорил Владимир Петрович, расплачиваясь. – Вы говорили, есть здесь на бульварах венгерский оркестр?
– Да. Есть.
– Пойдем, в таком случае.
Мы вышли, сели в такси, сели за столик. Подали нам кое-какую закуску. Вино. Гуляш. Водку почему-то тоже.
– «Было двенадцать разбойников»… – звучно начал на эстраде бас-венгр в расписном костюме. – «Был Кудеяр атаман. Много разбойники пролили крови честных христиан!»
– Послушайте… – наклонившись ко мне, пробормотал Владимир Петрович. – Кажется, поблизости есть какой-то румынский оркестр?
– Да, есть. Только не торопитесь, успеем.
Мы досидели до конца, пока не окончилась венгерская национальная песня. Как красивы у венгров хоры! Мы сидели уже в румынском ресторане, а у меня в ушах еще стояли эти благоговейные звуки «Господу Богу помолимся». Как набожны венгры! Как умеют они со времен Атиллы художественно сочетать кровожадный разгул с христианской моралью!
– «Из-за острова на стрежень, на простор речной волны»… – послышалось из глубины румынского оркестра. – «Выплывают расписные Стеньки Разина челны»…
Окончилось наше ознакомление с музыкой различных наций печально. Спутник мой, разочаровавшись в персах, венграх и румынах, сам предложил ехать к русским балалаечникам. Тут, не то с горя, не то с радости, он напился, стал дирижировать… И, когда балалаечники принялись за «Данс Макабр» Сен Санса, с негодованием вскочил, начал громко кричать:
– Почему Сен Санс? Господи! С какой стати? Где мы находимся?
Конечно, пришлось беднягу усадить в такси и немедленно увезти домой.
Каждый раз, когда проходят праздники и подводятся итоги званых вечеров, у меня возникает одна и та же мысль:
Не написать ли трактата на тему о русских хозяевах и о русских гостях?
В самом деле. В нашей литературе уже имеются прекрасные исследования о различных группах и лицах, противоположных, так сказать, по своим настроениям. «Отцы и дети» Тургенева. «Волки и овцы» Островского. «Стрекоза и муравей» Крылова.
Но о хозяевах и гостях, как таковых, о лицах приглашающих, с одной стороны, и о лицах приглашенных, с другой – никакой монографии нет. Только один Д. Григорович пытался разрешить до некоторой степени этот проклятый вопрос в своей «Школе гостеприимства». Но попытка эта, как известно, не увенчалась успехом.
Гости по-прежнему ходят. Хозяева по-прежнему приглашают.
Что такое в наше время хозяин или хозяйка? Прежде всего, лица эти, по-моему, должны иметь какую-нибудь, хотя бы небольшую, но совершенно свободную от судебного пристава наличность. Хозяин без всяких средств – это нечто вроде гавани, в которой негде швартоваться. Хозяйка без заранее заготовленных продуктов – пустая схоластическая идея, лишенная какого-либо конкретного содержания.
Помимо материальных средств, каждый хозяин или хозяйка должны обладать также и беспримерным физическим здоровьем и до некоторой степени атлетическим телосложением. Слабосильный болезненного вида хозяин, не могущий натереть пола, вытащить пробку из бутылки, открыть коробку сардин и выпить с каждым новым гостем в отдельности, подобен Сизифу, бесплодно затеявшему тащить в гору камень. Хрупкая малокровная хозяйка, страдающая частыми головными болями, не имеющая возможности лично принести корзину с базара, вымыть за один день по пять раз дюжину тарелок, вычистить десять кастрюль, выдержать четыре часа угара в маленькой кухне во время печения пирогов, нарезать хлеб, подать, убрать, переменить, попотчевать – такая хозяйка уже не хозяйка, а клиническая личность. Напрасно загубленная жертва русского инстинкта общественности.
