– Ну, ну, опять вы!.. – пренебрежительно махнув рукой в сторону Татьяны Степановны, проговорил Михаил Павлович. – Что нам мороз, что нам два. Господа! Выпьем сейчас чайку, хватим, как следует, а затем, под граммофон потанцуем! Идет? Гран рон! Лэ кавалье авансе! Шерше во дам! Или знаете, что? Споем трио. «Сомненье» Глинки. Катюша, а? Или «На севере диком». А бабушка будет тоже участвовать, вместо пианино. Бабушка, верно? Катюша, давай его чашку, налью. А где Коля? Коля, пойди сюда, разбойник! Поздоровайся!
Из соседней комнаты, странно покачиваясь, вышел семилетний сын Екатерины Сергеевны. Обычно шаловливый, живой, он медленно подошел к столу, точно в трансе, бессмысленно раскрытыми глазами уставился на меня.
– Ты… тетя? – с идиотской улыбкой пробормотал он. – А почему волос нет?
– Ах, дурень, дурень. До чего дошел. Не узнает, а? – радостно всхлипнул Михаил Павлович. – Чего же ты стоишь? Шаркни ножкой, поганец. Живо!
– Я… я не могу… шаркнуть… Я забыл, как… шаркнуть…
– Забыл, как шаркнуть? Вы видите? Он забыл! – радостно обратился ко мне Михаил Павлович. – Ну, в таком случай, держись! Будем бороться! Засучивай рукава, Остап![287]
– Ай… Не хочу!
– Миша оставь! – поднимая сына с пола, со смехом проговорила Екатерина Сергеевна. – Ступай, Коля спать. Спи дитя, мое, усни… Сладкий сон к себе мани… Ну, господа! Ударим по чаю, а затем танцевать. Мама, хочешь научу фокс тротт? Увидишь, как просто… Ти-рам-рам-ла… Ти-ти-рим-па…
– Нет… Мне только с ромом… Побольше… – прошептала, придвигая свою чашку, Татьяна Степановна. – А затем к Яру. К цыганам…
Тревога моя сразу прошла, когда я, наконец, понял, в чем дело. Оказывается, Летягины уже около двух недель систематически предохраняют себя от гриппа ромом. Выпивают они обычно в вечер по бутылке. Михаил Павлович отыскал ром очень дешевый: 19 франков 50 сантимов за литр.
И, действительно, помогает. Могу засвидетельствовать. В доме кругом масса больных. В некоторых квартирах все поголовно лежат, приходится брать сиделок. Доктора целый день снуют по лестнице вверх, вниз.
А у Летягиных благополучно. Все как стеклышко. Каждый вечер смех, веселье, танцы, топот. И до поздней ночи громкое пенье Екатерины Сергеевны:
– Степью иду я унылой… нет ни цветочка вокруг…
Приятно увидеть старого знакомого, которого не встречал со времен Новороссийска или оставления Крыма.
Сразу повеет какой-то свежестью.
Григория Алексеевича потерял я из вида уже с Ростова. Не знал даже, где он находится. И вот, поднимаюсь в воскресенье из подземелья метро на чистый воздух, выхожу на улицу – и вижу: стоит в толпе солидный, хорошо одетый господин, опирается на трость с серебряным набалдашником и внимательно следит, как у продавца механических игрушек по тротуару мышка взад и вперед бегает.
– Григорий Алексеевич, вы?
– Ба! Кого вижу!
Погода была хорошая. Мне и ему не нужно было никуда торопиться. И мы, оживленно беседуя, отправились гулять по бульвару.
– Эх, не узнаю я теперь сам себя, – с печальной улыбкой говорил Григорий Алексеевич, добравших в воспоминаниях до Константинополя. – Был настоящим человеком, энергичным, с инициативой, а теперь что? Растолстел, обрюзг… Французский мещанин, как все, не более. По часам встаю, по часам возвращаюсь со службы домой, завтракаю вовремя, обедаю вовремя, голодать не голодаю, сыт, доволен, счастлив с женой, и от всей этой сытости и удовлетворенности иногда такая тоска берет, что взвыть хочется. То ли дело Константинополь, а? Денег ни гроша, на штанах бахрома, сапоги без подметок, в животе пусто… А в голове зато ясность необычайная. Острота мысли. Что ни увидишь, сейчас же идея какая-нибудь вспыхивает. За что ни возьмешься, всегда на новое, неизведанное тянет.
– Ну, хорошо… – спросил я. – А когда вы, Григорий Алексеевич, приехали во Францию?
