Француз, попав голым в чужие края, принял бы элегантную позу: на случай встречи с проходящей прекрасной незнакомкой начал бы охорашиваться, насколько это позволяет отсутствие всякой одежды. А пока незнакомки не было бы, стал бы прогуливаться взад и вперед и обдумывать вопрос тезауризации: куда вместо кармана голый человек может складывать свои сбережения?
Словом, приблизительно так поступили бы представители различных великих народов!.. Ну, а мы, русские, оставшись раздетыми, как известно, с первых же лет бегства проявили то, что главным образом свойственно нам.
Не упражнялись, как англичане. Не философствовали, как немцы. Не думали о сбережениях, как французы. А просто… Прибежали, оглянулись, откашлялись…
И начали петь и танцевать.
Вот, некоторые придирчивые соотечественники – каждый год, когда празднуются дни русской культуры, хмуро ворчат:
– Опять в Трокадеро концерт и балет! Опять в Сорбонне доклады о Пушкине, о Ломоносове!
Это верно: опять. Но что поделаешь, если в нашем ограбленном виде ничего другого обычно и предпринять нельзя? Ведь в тех случаях, когда отдельному беженцу удалось обуться, одеться и заняться чем-нибудь помимо пляски и музыки, результаты тоже получаются не слишком плохие.
Один дает свои чертежи для европейского гигантского корабля[366], скромно прибавляя при этом:
– «Слава, вас учили, дым…»
Другой тихо изобретает в Америке телевизионную «трубку», заменяющую сразу несколько радиоламп и производящую переворот в радиотехнике[367].
Третий застенчиво налаживает Геджасу авиацию[368].
Четвертый незаметно организует Парагваю армию[369].
Пятый осторожно лечит абиссинского негуса.
Шестой бесшумно получает премии за сельское хозяйство.
Седьмой совершенно невольно является первым в чужом литературном конкурсе.
А восьмой? Девятый? Пятнадцатый? Кто не знает дальнейших примеров вплоть до 12.675-го?
Нет, будь мы не ограблены большевиками, мы бы легко могли, помимо пения, докладов и танцев, солидно праздновать День Русской Культуры.
Один раз к этому дню сконструировали бы величайший в мире аэроплан (техников сколько угодно).
Другой раз – построили бы дворец не хуже Версальского (дал бы только Рокфеллер недостающие деньги для окончания работ).
Третий раз возвели бы башню выше Эйфелевой и, разумеется, с бóльшим вкусом (инженеров-строителей мало?).
Но ничего в нашем распоряжении нет. Ни своих средств, ни Рокфеллеровских. Ничего совершенно, кроме карт-д-идантитэ, да и то с надписью «нон травайер[370]».
Так чего же ворчать?
Неужели лучше было бы, если бы никто из нас не танцевал, не пел, не говорил?
И изменил бы своей природе?
Среди нас, огородников парижского района, большое уныние. Никогда, в продолжение последних десяти лет, не было столько напастей, как в нынешнем ужасном году.
И год-то сам, как будто не високосный, и сумма цифр вполне благоприятная (1+9+3+5=18). А между тем столько всякой гадости за последние месяцы!
Сначала, в марте и апреле, появилось откуда-то неимоверное количество земляных блох. Осадков в начале весны было мало, погода стояла холодная, сухая. И для блох получился настоящей национальный праздник. Вроде годовщины самостоятельности. С веселыми танцами на грядках, с каруселями, с даровым угощением в виде нежной огородной ботвы.
Съев все листочки редиски и оставив вместо них одни только узорные ниточки, блохи потанцевали на грядках еще некоторое время, дождались дождя, собрали свои пожитки и удалились. Но как только исчез арьергард блошиной кавалерии, из-под кустов, из-под соседних зарослей, из гущи травы – выглянули осторожно улитки. Осмотрелись, втянули в себя воздух, убедились, что влаги достаточно, что дожди зарядили надолго, – и поползли.
Ползли они по ночам весь май месяц и половину июня. Ползли дружно, неутомимо, в небывалом количестве, не взирая ни на какую золу и ни на какие предохранительные порошки. Средние по величине, белые, в виде легковооруженных, двигались прямо, в лобовую атаку, накидываясь на рассаду огурцов, на кабачки, на капусту, на салат, на фасоль и подсолнухи. Мелкие, черные, пробирались под землей тихой сапой, внезапно появляясь из глубины почвы возле самых стеблей. Огромные, рыжие, тяжеловооруженные, вроде гоплитов[371], шли в обход, сомкнутыми рядами, чтобы нанести удар с тыла.
И за всеми ними, белыми, черными и рыжими, как современные танки, в полном сознании несокрушимости, торжественно шли бронированные эскарго.
А пока блохи и улитки расправлялись с облюбованными ими растениями, в стороне тихо, незаметно поднимался укроп. Ведь, казалось бы: кому нужен во Франции укроп, кроме русских людей? Местные жители не употребляют его, кроме медицинских случаев; улитки нему равнодушны; блохи хотели бы приспособиться, но толком еще не знают, что с ним делать. Однако, таков неудачный нынешний год: и на укроп нашлись охотники – какие-то черно-зеленые тли.
