– Да-с, в Абшвангене. А энергичная у вас супруга. А? Любо смотреть, как работает! Так вот значит, еду я. Направляюсь туда, где вчера наши вели бой за станцию Аиру и Удерванген. И вижу: германская конница. Вот тут мы, например, а с той стороны, где эта беспризорная козочка бродит, правый фланг первой бригады. Там же, впереди, чуть вдвое дальше кроликов, немцы: «Ваше превосходительство, – говорит адъютант, – разрешите доложить: немцы». «Сам знаю, что немцы – говорю. Вот мы их сейчас расчихвостим! Вперед братцы! За мною! Ура!» И вместе со своими штабными, поддержанный кавалергардами, двинулся я прямо на них. Бой был лихой, доложу вам! А затем, помню, такой случай… У Эберсвальде…
Через полгода я снова приехал в гости на ферму. Генерала уже не было: говорят, он сильно поправился, пополнел, написал свои мемуары и вернулся обратно в Париж. Но вместо него встретил я у Константина Андреевича другого батрака, тоже рекомендованного каким-то приятелем.
Батрак этот, по фамилии Лучесветов, был полной противоположностью генералу. В то время как тот отличался кипучей энергией, воинственностью, неукротимой жаждой к новым боям, этот оказался человеком грустным, задумчивым, наверно, поэтом в душе. По профессии был он драматическим актером, одним из тех загадочных актеров Московского Художественного театра, которых сейчас около ста тысяч человек бродит по различным углам Европы, Азии, Африки.
Хозяева относились к новому батраку очень снисходительно, даже участливо. Да и понятно: бедняга страдал падучей болезнью, а кроме того нередко впадал в тяжкую меланхолию, из которой его не могли вывести ни куры, ни кролики, ни даже строптивый бородатый козел.
Когда я приехал, Лучесветов сидел недалеко от фермы на откосе ближайшего холма, курил и уныло смотрел на расстилавшуюся перед ним равнину.
– Это он? – осторожно спросил я Софью Николаевну, показывая глазами на холм.
– Да. Только не ходите туда. Он сегодня хочет побыть в одиночестве.
Впрочем, к ужину новый батрак явился аккуратно. Войдя в столовую, он торжественно протянул мне руку, представился: «известный артист Лучесветов», строго спросил Софью Николаевну: «а коз уже загнали?…» Затем сел за стол, с аппетитом поел. И, закурив папиросу, вдруг проговорил, не глядя ни на кого:
– Что наша жизнь? Игра!
Все промолчали.
– А что? Разве не правда? – после некоторой паузы обидчиво спросил он, обводя нас испытующим взглядом. В глазах его показался нехороший блеск.
– Отчего же не правда, – миролюбиво ответил Константин Андреевич. – Разумеется, правда.
– Ну, да. Конечно… Бывает… – растерянно подтвердила Софья Николаевна.
Однако, и такой батрак, как Лучесветов, долго продержаться на ферме не мог. Получил в один прекрасный для его хозяев день солидный ангажемент в какое-то несолидное русское театральное дело и внезапно уехал в Париж.
После этого на ферме решено было больше не брать интеллигентных батраков. Константин Андреевич долго бился, отыскивая по всей Франции простого черноземного мужичка, прямо от сохи, который раньше ничем не командовал, ни на какой сцене не играл, не писал ни стихов, ни романов, ни мемуаров. И в конце концов такая черноземная сила отыскалась: Петрусь Холява, с завода Рено.
Холява оказался здоровенным дюжим парнем, неутомимым работником. Но его свирепая внешность, глубокий шрам на щеке и не в меру взъерошенные черные волосы не на шутку пугали Софью Николаевну.
– Костенька, а не убьет ли он нас как-нибудь ночью? – тревожно шептала она мужу, ложась спать.
– Оставь пожалуйста. Зачем ему убивать русских, когда кругом столько французов?
К сожалению, и Петрусь прослужил у Константина Андреевича всего только несколько месяцев. Все при нем шло прекрасно. Курятник был чист, куры довольны, кролики сыты, козы не заходили к соседям. Но яиц почему-то оставалось для продажи все меньше и меньше. А Петрусь по каким-то личным делам часто уходил в соседнюю деревню.
Константин Андреевич несколько раз замечал странное явление: подойдет к кустам на границе своего участка… А там лежит под ветвями целая горка яиц. Почему горка? Откуда? Как куры могли такую горку снести? Но из чувства деликатности Константин Андреевич ничего не говорил об этом Холяве, не говорил до тех пор, пока не наткнулся однажды на совершенно небывалое в куроводстве явление:
Куры снесли в зарослях целую пирамиду яиц, но не просто так, на земле, а предварительно подложив под себя развернутый лист русской газеты.
– Петрусь! – строго сказал Константин Андреевич, подведя Холяву к этому месту. – Посмотрите сюда. Что это такое?
Петрусь заглянул в заросли, почесал за ухом и деловито заметил:
– Бачу.
– Что же вы бачите?
– Яйцы.
– Ну, да, яйца. Но почему они на бумаге?
– А я знаю? Сам тоже дивлюсь!
Да, с грустным чувством прочел я объявление Константина Андреевича. Так хорошо все у них шло. Столько было вложено в дело души. Столько средств. Столько человек помогало… И вот результат. Как видно, трудно на этом свете заниматься куроводством, господа!
