Интересный вечер провели мы у Котуриных. Собралось довольно много народу; некоторые друг с другом не были даже знакомы. И случайно разговор коснулся темы об эмигрантских профессиях.
На профессии у меня давно существует свой определенный взгляд. По-моему, всякая профессия, какова бы она ни была, губит человеческую личность, искажает нашу природу. У профессионала одно какое-нибудь качество всегда гипертрофировано, выпячено, а другие, – наоборот, едва выявляются, не успев нормально развиться.
По-моему, это он, профессионализм, увеличивая количество всяких знаний и навыков, плодит в то же время огромное число дураков. Взаимное непонимание современных людей, многочисленность точек зрения, борьба классов – все это именно непосредственный результат профессионализма.
Но, впрочем, дело не в этом. Итак, сидели мы у Котуриных и обсуждали: кому из присутствующих приходилось заниматься в эмиграции самой странной профессией?
– Пожалуй, я, господа, в этом отношении, побил эмигрантский рекорд, – сказал сидевший возле меня полковник, загадочно улыбнувшись и победоносно взглянув на соседей. – В Сербии, знаете, я считал прохожих на улице и получал за это определенное жалование.
– То есть… как это считали?
– А так. Сидел на улице Краля Милана в кафане, у окна, и записывал количество всех проходивших мимо. Дело в том, что строительному отделу городской общины понадобилось выяснить степень выносливости тротуаров новой системы. Вот и нужно было определить: сколько человек в день трет белградские тротуары своими ногами.
– Да, это действительно оригинально, – снисходительно согласился сидевший против полковника бывший мировой судья. – Однако, сказать правду, моя нынешняя профессия тоже не хуже вашей белградской. Я, изволите ли видеть, из макарон цветы делаю.
– Цветы? Из макарон?
На мгновение воцарилось молчание. Хозяйка дома перестала разливать чай и тревожно посмотрела на судью: не хвастает ли? Или, быть может, по дороге сюда заглянул в бистро, чтобы промочить горло?
– Да, цветы, – горделиво продолжая глядеть на полковника, считавшего в Белграде прохожих, твердо повторил судья. – У нас на нашей фабрике из макаронного теста лепят всевозможные цветы: розы, маргаритки, фиалки. Вот, я эти самые цветы и насаживаю на проволоку; а сослуживица моя, тоже русская дама, опускает их в краску, окрашивает, составляет букеты.
– Вот оно что! – Хозяйка облегченно вздохнула. Снова начала разливать чай. А сидевшая рядом с нею энергичная дама, пренебрежительно усмехнувшись, отодвинула от себя чашку с чаем.
– Цветы цветами, господа, и макароны макаронами, – многозначительно произнесла она. – А, вот, мой пансион, если хотите знать, тоже дело не очень обычное. Кто из вас когда-нибудь держал собачий пансион? Никто? А я, вот, держу. И дело отлично идет. Не понимаю: почему все наши русские в последнее время кинулись открывать пансионы для людей в Нормандии, в Савойе, на Кот-д-Азюр?… Разве собаки не выгоднее? Во-первых, никаких требований; что даю, то и лопают. И жалоб не слышу. Вы возьмите человека-пансионера: ведь это обыкновенно чудовище! И то ему не нравится, и это. И комната не на юг, и соседи поздно ложатся, и в дождь некуда выйти. А собаке к чему юг? Не все ли ей равно, с какой стороны солнце? И разве нужен собаке вид из окна? Соседи ее никогда не беспокоят. На дождь не обращает внимания. А самое главное – никогда собака про пансион плохих слухов не пустит. А люди… приедут в Париж с отдыха и ну клеветать: и обед не на масле, и мало дают, и в столовой неуютно, и в комнатах грязно… Нет, нет. Если теперь выбирать нам какую-нибудь профессию, то в связи только с животными. Мой добрый совет, господа: бойтесь людей!
– Что ж… Это действительно верно, – заговорил молчавший до сих пор бывший присяжный поверенный. – Вы вполне правы. Я лично тоже такую программу осуществляю. Никаких людей, только животные.
– А что? Разве вы тоже открываете такой пансион? – встревоженно спросила энергичная дама. – Собачий или кошачий?
– Нет, не собачий и не кошачий. И не открываю, а уже давно открыл. Так сказать, свинско-морской.
– Это что же такое: свинско-морской?
– А развожу морских свинок для пастеровского института. Дело очень выгодное, спокойное; думаю, не хуже вашего. А, главное, не надо хорошо говорить по-французски. Правда, перед свинками занимался я еще и белыми крысами. Тоже для Института. Но с крысами больше возни. И хозяйки обычно из-за этого гонят с квартиры.
– Ну, хорошо, – ядовито прервал присяжного поверенного сидевший наискось бравый штабс-капитан. – Хорошо-с. Вы говорите, собаки, свинки. Отлично-с. Ну, а скажите: для Америки кто-нибудь из вас собирал червей? А?
– Червей? А что?
