Какие гуляния! Какие катания! На улицах – толпы людей, с пьяных глаз целующихся с незнакомыми личностями. Всюду сплошные масленичные манифестации, с ораторами, хлебнувшими тройного тенерифа. На грузовиках, с винтовками наперевес, сплошные катания. Скользят вниз, со снежных гор, загулявшие русские интеллигенты. На смену им тянутся вверх со своими салазками ушастые детишки из психоневрологического института, парни с заводов и фабрик. И песни уже не те, не зимние – о печальных полянах, о жалости к стороне родной, – а бодрые, сильные. Всюду – дубинушка, могучая дубинушка, которая сама как пойдет, как пойдет… Ух!
И настроение радостное после блинов с водочкой из разграбленных складoв. Настоящая-то весна еще впереди, только приближается, но от бывшего казенного вина в воздухе уже теплый пар. Так и кажется, что засвищут скоро соловьи и лес оденется листвою.
Весь мясопуст, всю мясопустную неделю, лихо справляла страна масленицу. Съела дочиста весь сыр, изготовленный в Швейцарии, в Голландии, в Лимбурге, в Рокфоре. И настал Сыропуст.
Сыру уже не было. Слопали.
Туте-то начали наиболее разумные интеллигенты, пришедшие в себя от разгула, поговаривать о прощенном воскресении, о совершенных грехах. Кто только ни просил прощения перед наступлением поста! И присяжный поверенный целовал прокурора за то, что защищал заведомых профессионалов-убийц; и писатель лобызался с цензором, на которого вешал собак и прочих представителей животного царства; и передовой купец-фабрикант кланялся в ноги бывшему градоначальнику, вспоминая, сколько денег дал рабочему масленичному комитету на уличные буйства и на уничтожение капиталистов. Весь сыропуст, все прощеное воскресенье, утирали слезы раскаяния протрезвившиеся русские люди…
И наступил неизбежный, длительный, очищающий Великий пост.
Я не берусь судить, как в деталях проходил этот пост там, в советской России. Но что касается нас, эмигрантов, вот уже семнадцать постящихся в гостях у гостеприимной Европы, картина ясна.
Сначала, от чистого понедельника до Крестопоклонной недели, все твердо помнили о том, что нужно отличать скоромное от постного, что для очищения души хороши мефимоны, молитва «покаянья отверзи ми двери…»
Но какое огромное влияние оказал на нас Запад! Казалось бы, по-православному, следовало на это время воздерживаться от духа празднословия, уныния, любоначалия…
А мы, вдруг, посреди поста карнавалы затеяли. Бал в одном месте. Бал в другом. Маскарад в третьем. Конфетти в волосах. Серпантин на плечах. И среди праздных толп – размалеванные маскарадные рожи: евразийские маски с раскосыми глазами; младороссийские паяцы, а на бутафорских колесницах истории карнавальные чучела: курчавый представитель эмиграции… Румяный старичок – жених и папаша…
И всюду – дух празднословия: в церкви, на докладах, на собраниях.
И всюду любоначалие при баллотировках: каждый хочет быть председателем.
О, русские люди. Где же у нас было слыхано про ми карем?[437]
Несомненно, вступаем мы сейчас в Страстную Седмицу. Скоро конец. Приближается радостный день. Не чужое восемнадцатое брюмера[438], без веры в Бога и в честь, а православное Великое воскресенье.
И не пора ли нам хоть теперь прекратить карнавал, затемняющий значение поста?
Не достаточно ли празднословия и неизбежно идущего вслед за ним уныния?
Как примерная хозяйка перед великим праздником чистит и украшает свой дом, хорошо было бы почиститься и нам, поскрести душу, вымести из нее всех пауков, снять паутину из темных углов, выстирать занавесы, из-за которых уже и свет плохо виден…
Ведь это здесь, у них, исторические законы, параллели, аналогии и всякие ухищрения блудливого мозга. А у нас, без всякой исторической науки, просто, бесхитростно:
Зима прошла. Масленица прошла. Пост…
И, наконец, придет это:
Последний воскресный прием у Анны Николаевны оказался очень оживленным.
Правда, сначала, до прихода Антона Антоновича, говорили только о серьезных вещах: об аншлуссе, о Соединенных Штатах, Чехословакии, о различных пересекающихся осях, на которые каждая держава старается насадить свое колесо истории.
Но Антон Антонович, как душа общества, сразу оживил беседу. Вошел, поздоровался, потер руки, сел за стол и весело проговорил:
– Эх, господа! Как улучшается жизнь! Шик, да и только!
– То есть как это шик? – хмуро спросил сидевший рядом с хозяйкой генерал от инфантерии. – Действительно… Пфф!
– В самом деле… Нашли время восторгаться, – с кривой усмешкой поддержала генерала Ольга Петровна.
