– Бросьте, бросьте. Грех над старухой смеяться. 225 тысяч франков в месяц! Тоже скажет!
– Уверяю вас. Да вы сами посмотрите: двадцать семь на двенадцать – два, три в остатке… Тридцать на двенадцать…
– Ну, ну. Хватит насмешек. Я тут за вышивки двух франков в час не вырабатываю, а он 225 тысяч. Да что вы мне свою бумажку суете?
К концу вечера оживленье достигло апогея. За столом на диване, в углах всюду вспоминались цены довоенного времени, умножались на тридцать.
– Господа! – кричал Дмитрий Андреевич, – а кто помнит: сколько стоила коробка спичек?
– Две копейки.
– Нет, одну.
– Нет, две!
– Да я же вам говорю: одну. А пачка в десять штук – семь.
– Девять, а не семь!
– Девять? Может быть девять. А папиросы, ваше превосходительство?
– Папиросы мне специально набивали. Не помню.
– Десять штук шесть копеек обычно. А получше – десять штук – десять.
– Баронские были, господа, помните? Длинные!
– Пажеские еще длиннее!
– Я студент, господа, всегда «цыганку» курил. Ха-ха!
– А туфли? – спрашивала Анна Николаевна. – Вы у кого заказывали, Ольга Петровна?
– У Вейса, голубушка.
– Сколько?
– Представьте, остального ничего не помню, а туфли, вот почему-то запомнила. Двадцать четыре рубля.
– Это знаете, сколько теперь? – вмешался Антон Антонович. – Двадцать на тридцать – шестьсот, да четыре на тридцать сто двадцать. Итого семьсот двадцать франков.
– Что? Семьсот двадцать? Опять? Да оставьте вы меня в покое, будьте добры!
Антон Антонович живет в том же парижском пригороде, что и я. Поэтому мы нередко встречаемся.
Вчера утром иду по базару, осторожно прицениваюсь, что можно купить. Лук-порей, например, доступен только двумстам семействам: семь франков такая самая связка, за которую в прошлом году платили два франка.
И, вдруг вижу: Антон Антонович. Идет по базару с радостным видом, помахивает в воздухе пустою кошелкой.
– А! Здравствуйте! – весело говорит он, увидев меня. – Что? Сегодня сами пришли на базар? Пойдемте вместе. Мне нужно зелени.
– Зелени! – мрачно бормочу я. – Порей, знаете, сколько? Семь франков!
– Семь? Погодите… – Франк – три с половиной копейки… Семь на три – двадцать один, семь на треть – Около двух… Итого двадцать три с лишним… Недорого! Честное слово, не дорого! У Елисеева вы бы за двадцать три ни за что не купили!
– Я вообще у Елисеева лука не покупал, Антон Антонович.
– И я тоже. Ну, а у Соловьева, например? За двадцать не нашли бы. Как пить дать. Кстати… Посмотрите, как дешево масло! Полфунта – пять франков. Это знаете сколько? Франк – три с третью… Пять на три – пятнадцать, пять на треть, предположим два, итого семнадцать. Значит, фунт – тридцать четыре. А так как их фунт больше на пятую, то долой пятую, итого двадцать семь. А сколько вы платили за сливочное масло в Петербурге? Шестьдесят. Значить, здесь дешевле в два раза! Говорю: дешевизна удивительная! А смотрите – финики. Три франка пятьдесят сантимов, оказьон[440]. Это знаете сколько? Три на три… Нет, не так. Где карандаш? Ну, все равно: считайте четыре на три, итого двенадцать копеек. И одну пятую долой – итого десять. А в России вы встречали такой оказьон – купить фунт за десять копеек? Самые дешевые двадцать пять, а в длинных коробочках, с арабами и с финиковыми пальмами на крышке, – сорок пять копеек. Значит – в четыре с половиной раза дороже! Что? Неправильно я говорю?
С базара мы ушли вместе. В моей сумке болталось несколько тощих репок, кусок мяса, кусочек масла, три морковки, пять яичек. А у Антона Антоновича в сумке лежал всего навсего один предмет: небольшой артишок.
– И это все? – заглянув в его сумку, спросил я.
– Да. На обед. Что поделаешь: приходится жить по бюджету. В месяц за полдня работы получаю пятьсот франков. А это, знаете, сколько? Пять на три с третью – приблизительно семнадцать. И два нуля. Итого, семнадцать рублей. А разве я мог бы прожить России на семнадцать рублей? Между тем артишок, знаете, сколько? Пятьдесят сантимов. Прямо даром! На наши деньги… Погодите. Франк – три с третью, полфранка – полторы с шестой… Меньше двух копеек! А вы России ели артишок за две копейки? Нет. То-то и оно. Вот где она, дешевизна! Всего хорошего!
Странно. Приснится же такое.
Переворот в Москве совершился 3-го марта. В течение нескольких месяцев происходило постепенное присоединение провинциальных городов к новой национальной власти. Кое-где были эксцессы. Продолжались стычки с небольшими бандами уцелевших коммунистов.
Но к июлю уже все стало входить в норму. Наладился правительственный аппарат; везде на местах установилась твердая власть. Из стран, где осело значительное количество наших эмигрантов, прибывали русские люди, главным образом – представители военных организаций. Уже пришел один поезд с военными из Франции. Поезд «Возрождения»… Поезд патриотических организаций…
И вдруг – неизвестно почему – лично я получаю приказ от Верховного Правителя: вернуться в Париж и организовать поезд для не успевших еще выехать беженцев.
