– Брр… – содрогался Константин Павлович.
Из Салланша:
«Шер мосье. Честь имею приложить список меблированных квартир и уведомить, что все указанные квартиры на этот сезон сданы».
Из прочих мест: из Сен Жан де Мориен: «па де ложеман и па де шамбр»[447]. Из Бург Сен Морис: «компле»[448]. Из Клюза, возле Коль де-з-Арави: «шер мосье, будьте добры обратиться непосредственно к самим „отелье“[449] и к „ложерам“»[450].
А из Центрального Массива было придано даже чрезвычайно обидное письмо, которое привело в негодование Наталью Николаевну. Владелец виллы в деревушке около Пюи Де Дом вместо обстоятельного ответа прислал всего две строки:
«Мосье. Па де шьен. Вейе агрее. Риваль, проприэтэр»[451].
– Какой нахал! – проговорила Наталья Николаевна. – А ты разве писал, что мы с собакой?
– Ну, конечно.
– Напрасно. Пум, бедненький, пойди сюда. Ты слышал, какой нехороший дядя? Па де шьен!
– Ав!
– Но мы не поедем без тебя, Пумчик. Не бойся. Ноги нашей не будет на Массиве-Сентраль. Хочешь сахару? На. А Риваль дурак. Негодяй. Куси его, Пум!
К середине июня настроение у Константина Павловича испортилось окончательно. Он заметно похудел, изнервничался; под глазами от бессонных ночей образовались голубые мешки. После ужина уныло склонялся он над картой, выискивая какие-то деревушки возле Мутье, Альбервилля и что-то неясно бормотал про себя.
А главное – теперь на пансион поехать еще труднее: после покупки марок для писем и ответов на них выходило уже не 43 франка в день, а всего 41.
Правда, на одну неделю настроение неожиданно повысилось. Блеснул, так сказать, луч света с того вечера, как к Наталье Николаевне пришла в гости Ольга Сергеевна, и, заговорив о «ваканс», посоветовала ехать под Гренобль в Гранд-Шартрез.
– Ведь это бесподобно! – восклицала она. – Это, господа, гораздо лучше Савойи! Мы с Полем в восторге были в прошлом году! Какие виды! Какие леса! А сколько земляники! Малины! Около Сапей, например, отойдешь от дороги в сторону, и малины сколько угодно. Ешь, ешь, ешь… ешь, ешь, ешь…
– В самом деле? – встрепенулся Константин Павлович. – А я туда не писал!
– Малина, вы говорите? Это заманчиво… – в свою очередь отозвалась Наталья Николаевна. – Пум, ты как? Хочешь малины?
Уже на следующий день Константин Павлович достал на Шан-з-Элизе проспекты массива Шартрез и ночью написал письма: в Сен-Пьер-де-Шартрез, в Сен-Пьер-д-Антремон, в Саппей, в Сен-Лоран-дю-Пон, в Сарсена, в Сен-Панкрас.
Но ответы оказались неутешительными. Например, из Сен-Пьер-де-Шартрез: «Мосье. Комм сюит а вотр леттр ну-з-авон ле регре де ву рандр конт к-иль н-и а плю-з-окюн шамбр у аппартеман мебле а луэ пур ла сезон д-этэ. Вейе агрее…»[452]
Был конец июня. Совершенно обессиленный перепиской, Константин Павлович временно забросил свои поиски. В последние дни решил с отчаяния так: возьмут они Пума, поедут куда-нибудь в горы наудачу, выйдут со станции, оставив на хранение вещи… И пойдут побираться, звоня у всех ворот и прося приюта, ради Христа.
Чтобы не смотреть больше на карту, которая стала приводить его в трепет, Константин Павлович решил посвятить вечер уборке книжных полок. Уже месяц, как старые газеты валялись на разных местах; нужно собрать по номерам, положить на место.
И, вдруг, взгляд упал на заголовок телеграммы:
«Бомбардировка Сербера».
– Наташенька!
Голос Константина Павловича как-то странно дрожал.
– Ну?
– Наташенька… Идея!
– А что?
– Едем туда!
– Куда?
– В Пиренеи! К Серберу! В район обстрела! Ах я, старый дурак! Как раньше не сообразил? Ну-ка, посмотрю карту… Вот… Перпиньян. Верне-ле-Бен. Сен-Мартен-дю-Канигу. Фон-Роме… Горы какие! Прелесть! А туристов никаких. Все побоятся… Дорога-то выйдет дороже, конечно, но зато комнаты! Комнаты, наверно, за бесценок. Пятьдесят франков сезон! Ну, что? Едем, Наташа?
– Пожалуй. Это любопытно. В Кисловодске ведь жили.
– Ну, да!
– Под обстрелом тоже…
– Ну, конечно! И как хорошо было! Чудесное время! Значит, решение? Да? Ура! Пум, поди сюда, негодяй, получи сахару! Едем в Пиренеи, собачка! Согласна?
– Ав!
Чудесный безоблачный день. Мы сидим небольшой компанией у шоссе под навесом ресторанчика на «Коль-дэ-з-Арави» и раскладываем на столике взятую с собой провизию.
Так как уехали мы сюда на целый день, то хозяйка пансиона дала взамен завтрака каждому кусочек телятины, два яичка, ломтик ветчины, один персик и немного хлеба.
– Не густо, не густо, – разглядывая содержимое свертков, говорит художник Александр Степанович. – На такой высоте аппетит зверский. А еды, можно сказать, на один зуб.
– Господа! – тревожно спрашивает, осматриваясь по сторонам, Николай Андреевич. – А вы уверены, что здесь разрешается садиться со своими продуктами.
– Ну, конечно, – успокоительно отвечает Вера Петровна. – Я на этом перевале не раз бывала. Мы всегда привозили закуску, а брали в ресторане только напитки. Кстати, Александр Степанович, вы заказали нам кофе?
