– Да, да, читал в газетах, – любезно сказал мне Ботовский. – Очень хорошее дело. Главное – выгодно: до Москвы даром. Только, батенька, как же ехать, если у меня возле Версаля свой земельный участок? Вот, если бы российское национальное правительство купило у меня эту землю, тогда дело другое. Тогда поеду хоть завтра. А в самом деле: вы случайно не можете похлопотать? Уступлю дешево, право. Хотя сейчас цены возросли втрое, но для России я готов принести жертву, продам по себестоимости: по двадцати франков за метр!
А Веренковы приняли меня даже с некоторым удивлением. Мсье внимательно выслушал и нерешительно посмотрел на жену:
– Софи, как ты?
А та вздохнула, посмотрела на свою семнадцатилетнюю дочь и спросила:
– Мари, ве-тю партир пур ля Рюсси, пур ноар патри адорабль?[441]
– Мэ сертэнеман нон, маман,[442] – пожав плечами, брезгливо отвечала Мари. – К-эск-он пе фэр ля?[443]
– Да, да, – торопливо добавил Веренков, любовно глядя на дочь. – У меня, знаете, и дочь и сын… Оба башобузуки: должны в этом году башо сдавать. Ну, а когда предстоит башо, сами понимаете какие тут поездки? Па поссибль[444], дорогой мой!
Накануне отхода поезда я с отчаяния отправился в редакцию «Последних Новостей». Хотя эта оставшаяся здесь газета не обмолвилась до сих пор ни одним словом об отправке на родину беженцев и даже отказалась за деньги напечатать наше объявление, однако, кто знает? А, вдруг, кто-нибудь из сотрудников персонально все же поедет?
– Павел Николаевич, как вы? – спросил я редактора. – Не надумаете?
– Нет, – величественно сухо отвечал он.
– А почему?
– А потому, что я до сих пор не признал этого незаконного правительства и никогда не признаю.
– Позвольте… Но вы, ведь, до сих пор не признали тоже и итальянской империи, и австрийского аншлусса, и Испании Франко. Однако это все реальные факты?
– Что ж такого? Я и к Франко тоже не пойду. И в Австрию не поеду. И в Абиссинию.
После Милюкова опрашивал я присутствовавших: не согласится ли кто-нибудь? Кулишер заявил, что с падением большевизма он уже не считает Россию своей родиной, принимает католицизм и посылает в Ватикан прошение о принятии его в ватиканское подданство. Ратнер тоже категорически отказался: он примыкает по взглядам к германским оппозиционным протестантским кругам и с фашистами не имеет ничего общего. Вакар, конечно, при всех вознегодовал в ответ на мое предложение; но, отведя меня в сторону, спросил шепотом: не могу ли я устроить его парижским корреспондентом для московских изданий. Огорченный, я уже собирался уходить из редакции, как вдруг ко мне бодро подошел Цвибак.
– Я поеду, – решительно сказал он.
– Да что вы? Согласны?
– Говорю вам. И запишите со мной еще… трех человек! Поедем все вместе.
Поезд тронулся. Нас было во всех двадцати вагонах всего 43 человека. Я ехал в последнем вагоне, вместе с Цвибаком и с его друзьями.
– Позвольте познакомиться: Цыпкин, – сказал мне один.
– Позвольте познакомиться: Рыпкин, – сказал мне другой.
– Позвольте познакомиться: Сыпкин, – сказал третий.
Мы разговорились. Беседовали до самой бельгийской границы на русские темы. Цвибак тронул меня той нежной любовью к России, которой отличаются только иностранцы, долго прожившее на нашей родине. Чего только ни говорил он! И о великом предназначении русского народа. И о будущей нашей славной истории. Цыпкин, Рыпкин и Сыпкин тоже выражали восторги, поддакивали, сладко вздыхали.
– Ну, а теперь, до свиданья, – поднявшись с места, весело, вдруг, произнес Цвибак, забирая свои вещи. – Господа, собирайтесь. Сейчас Намюр, у нас пересадка.
– Позвольте, позвольте, – изумился я. – Но ведь вы…
– Что мы? Разве я сказал, что еду до конца? Вы, пожалуйста, продолжайте, а нам, извините, нужно в Остенде. У нас ведь ваканс. Цыпкин, не забудь свои трусики! Рыпкин, тащи чемодан!
Тьфу! Приснится же такая нелепость.
Это было еще в мае. Вернувшись как-то со службы, Константин Павлович поужинал вместе с женой, бережно развернул карту Франции, положил ее на стол, любовно разгладил и произнес:
– Ну-с, Наташенька… Давай-ка обсудим, куда поехать на лето в этом году.
Наталья Николаевна, усевшаяся в угол и принявшаяся за спешное шитье «комбинезона», который надо было сдать завтра заказчице, удивленно взглянула на мужа.
– А разве не рано еще, Котик? – нерешительно спросила она. – Вчера, ведь, камин топили.
– Что ж такого? Ты сама знаешь парижский климат. Жара наступает всегда сразу, в виде декрета-закона. Может быть, опять в горы махнуть?
– По-моему, в горы.
– А куда именно?
– Куда хочешь. Только подальше от автомобильных дорог, чтобы Пуму было безопасно гулять. Пум! Хочешь в горы?
Лежавший у ног Натальи Николаевны пес поднял голову, протяжно зевнул и искоса посмотрел на буфет, где стояла заманчивая сахарница.
– Грр… – пробормотал он. – Ав!
