Слава Богу, все знакомые уже вернулись в Париж. Весело стало.
Правда, сам я редко хожу в гости. У меня тоже почти никто не бывает. Некоторых знакомых иногда не вижу по два, по три года. Но одно сознание, что все они здесь, недалеко, уже доставляет мне удовольствие, придает жизни уют.
Садишь дома один вечерком, попиваешь чаек и думаешь: а вот в пятнадцатом аррондисмане сейчас тоже сидит у себя в комнате Евгений Иванович и тоже пьет чай. Приятно! А в шестнадцатом – Вера Васильевна живет. Тоже хорошо. А около Порт-де-Версай – Петуховы; вся семья, семь человек. Петуховых, например, я не встречал уже с позапрошлой весны, но нынешним летом, когда случайно узнал со стороны, что они едут на месяц в отпуск, я почувствовал, что у меня что-то внутри защемило: как я без них проживу этот месяц? Скучно ведь будет! И, действительно, скучно было. Чего-то как будто весь месяц не хватало.
Странная вообще психология у человека! Вот я никуда не хожу: ни в музеи, ни в театры, ни в кинематограф. В Люксембургский музей собирался, собирался, но так за двенадцать лет и не собрался. Посмотрим, что принесет тринадцатый год: авось, удастся побывать.
А между тем, переведите меня на службу в какую-нибудь дыру, в маленький городок вдали от Парижа – и я, наверно, там сразу начну тосковать.
В самом деле: как это так жить культурному человеку без театров и без музеев? Невозможно. И, главное тут вовсе не в том, чтобы обязательно ходить или осматривать, а в том, чтобы иметь возможность пойти. Чтобы сознавать, что, вот, все это рядом, недалеко.
Очевидно, то же самое и в отношении к людям. Мне, например, очень приятно знать, что мои соотечественники собираются в Париже на лекции, на доклады, на балы. Сам я там не бываю, конечно, но все это мне нужно, так же, как и картинные галереи, куда я не хожу. Для моей души главное – не сама русская публика, а только телепатическое ее излучение. Наверно, я бы умер с тоски, если бы все русские уехали из Парижа; а между тем – не люблю с ними встречаться. Чудесно, когда они где-то неподалеку ходят, разговаривают, смеются, поют, хлопают дверьми, зовут кошек, собак. А тебя оставляют в покое.
Черт возьми, никак не могу разобраться в своем мировоззрении. Кто я? Демократ или тоталитарист?
Разумеется, ответственное положение эмигранта, которое я занимаю в Европе, обязывает меня вообще стоять в стороне от международной политики. Скажу даже больше: не только стоять, но сидеть и даже лежать.
А между тем, иногда очень хочется, все-таки, честно обсудить мировое положение вещей, включиться в современную жизнь. И тогда-то и получается ужасное противоречие в мыслях.
Взять хотя бы самоопределение народностей. Ведь, это же демократический принцип! И такой благородный! Ведь на этом либеральном принципе величайший демократ мира президент Вильсон можно сказать нс только построил для Европы восемь замечательных пунктов, но создал даже все пунктики в своей голове!
Мне совершенно несомненным казалось тогда, что самоопределение вообще есть признак истинного демократического либерализма: и для 1918 года, и для 1928, и для 1938 и для 2918. Ведь, демократические идеи не идут вспять!
В 1918 году и в ближайших последующих я, помню, даже побаивался: как бы эволюционирующее самоопределение не завело народы в положение свободно делящихся органических клеток: на две, на четыре, на восемь…
Я даже предполагал, после самоопределения Ирака и Албании, что до 1938 года повсюду самоопределятся даже небольшие деревушки, отделенные друг от друга пограничными ручьями или холмами. Что в Европе и в Азии все будут стонать, охать, но самоопределяться до конца, пока сил хватит, по признаку рельефа местности, дождливости, характера почвы, направления ветров, наречий… И даже не только наречий, но глаголов, союзов, междометий.
И вдруг, что же? Самоопределение совершенно выпало из демократической программы Европы! Было и вышло! Каких тревожных усилий стоило в последние дни передовым странам извлечь его из архива, очистить от пыли, побрызгать одеколоном и вообще заняться им, этим любимым детищем Вильсона!
И кто первый вспомнил о нем? Тоталитарщики! Если бы не они, то демократическая идеология так бы и пребывала сейчас в куцем, обрезанном состоянии. Ужас!
Вот как неисповедимы, в конце концов, пути истории. Даже расисты, и те, оказывается, помогают упрочению и освежению демократических идеалов.
Пришел сегодня в гости Антон Никифорович и весь вечер проповедовал мне свои славянофильские идеи.
Под конец я даже не выдержал, попросил прекратить это безобразие. Ведь я же не расист, в самом деле, чтобы обоготворять свою славянскую расу!
Югославию, например, я люблю. Будущая Россия, без сомнения, всегда будет в дружбе с этой благородной страной. Но что ж из этого? Причем тут славянофильство?
