Нужно ли подробно говорить о том, до какой демократизации войны дошло культурное человечество в нынешнем веке? Продолжая светлое дело Ренессанса, европейцы все время совершенствовали способ ведения боев в смысле дальнобойности орудий, чтобы захватить в район своих действий большее количество избирателей. К сожалению, однако, порох и другие взрывчатые вещества, как оказалось, имеют свой предел достижения. Если не на расстоянии десяти километров от места боя, то на расстоянии ста, двухсот, пахать и сеять еще можно было. Этот недостаток взрывчатых веществ стал сильно тяготить человечество, особенно в девятнадцатом веке. Все чувствовали, что жить так дальше нельзя, что Европа задохнется от недостатка прогресса, что социальная справедливость не может быть осуществлена, когда одни дерутся, а другие ускользают от этого плебисцита и, хотя бы на расстоянии двухсот километров, но все-таки пашут.
И эта-то недостаточная демократичность пороха инстинктивно приводила передовых людей прошлого века в повышенное нервное состояние. Многочисленные революции, восстания и недовольство монархиями, старавшимися сохранить существование военных классов, проявлялось все чаще и чаще. Европейцы почувствовали, что необходим какой-то перелом в их социально-исторической жизни, что различные классы окончательно не уравнены, что даже введение всеобщей воинской повинности не отвечает полной демократизации, так как всеобщая воинская повинность не предусматривает женщин, детей, стариков…
И вот, к счастью для прогресса, родилась, наконец, авиация! Могущественный новый фактор двадцатого века, не уступающий благодетельному пороху Ренессанса!
Авиация, как известно, окончательно ликвидировала остатки феодально-классового строя, привела войну к полной коллективизации действий, ввела в современное общество истинное уравнение в правах. Какими первобытно-дикими кажутся в сравнении с бомбовозами средневековые состязания рыцарей, узурпировавших у закабаленного населения право на драку! И как смешны в сравнении с воздушными поставщиками удушливых газов, камень давидовской пращи и копье Голиафа, направленные только на определенных лиц, без внимания ко всем остальным обездоленным! Авиация впервые полностью осуществила основной принцип социальной справедливости: всеобщее, прямое и даже тайное участие населения во всех войнах своей страны. При авиации во время боев уже нельзя пахать ни по соседству, ни на расстоянии десяти километров, ни на расстоянии двухсот. При авиации все классы сбиваются в кучу, нет уже ни привилегированных, ни непривилегированных. При авиации все наступают, все отступают, все бегут вправо, все бегут влево…
И в этом то и заключается величайшее значение нео-Ренессанса в современной Европе. Безусловно, для счастливой справедливой социальной жизни европейцам авиации хватит с избытком на весь двадцатый век, чтобы осуществлять те идеалы, которых они добивались.
Ну, а если к концу двадцатого века окажется, все-таки, что прогресс цивилизации требует еще чего-нибудь нового; если окажется, что не все люди окончательно уравнены; если выяснится, что некоторые по-прежнему пользуются большими благами, нежели другие; если Европа опять начнет задыхаться от пережитков социальных противоречий, то нет сомнения, что в подкрепление авиации придет еще какой-нибудь новый могущественный фактор.
И в завершение прогресса окончательно освободит человечество от всяких не только классовых, но даже индивидуальных различий.
И тогда, можно вперед сказать с полной уверенностью – никто вообще никогда и нигде уже не будет пахать.
Я знаю Якова Моисеевича[455] давно. Еще с тех пор, как был он студентом в Одессе, числился на историко-филологическом факультете, сам выбрал себя в старосты своего курса, но в университет заглядывал редко и околачивался обычно где-нибудь на заводах Пересыпи и Молдаванки, приводя в сознание несознательную рабочую массу.
Помню, однажды прочитав книгу Дрейера об истории отношений между католицизмом и наукой, он с негодованием сказал мне:
– Послушайте… Ведь это же католичество вовсе не религия, а настоящее жандармское отделение! Ведь у них же никогда не хватало времени думать о Небе, столько преследований приходилось производить на земле!
– Скажите, между прочим, Яков Моисеевич… – осторожно спрашивал его я. – А вы сами кто? Православный?
– Что значит православный? И не православный, и не левославный. Я – молоканин.
Началась русско-японская война. Яков Моисеевич продолжал числиться в списках студентов, но в университет являлся только на сходки и на производство химических обструкций. По отношению к военным действиям на Дальнем Востоке он придерживался просвещенной формулы лучшей части русской интеллигенции: «чем хуже, тем лучше». А на одной из сходок, не стесняясь, даже издевался над русским духовенством за частые молебны и крестьянские ходы.
