Так как по новым правилам снимок должен быть сделан в профиль и обязательно с открытым правым ухом, то во время бритья я особенно тщательно брил правую сторону лица, во время умывания долго теребил правое ухо, чтобы оно приняло исключительно интеллигентный вид. А затем, когда побрился и умылся, надушил правое ухо одеколоном.
Фотограф обещал, что ухо выйдет похожим. Будем надеяться. А то, черт знает, какая неприятность может случиться, если по искаженному уху меня смешают с каким-нибудь преступником.
Кстати, а как снимаются те иностранцы, у кого уши стоят под прямым углом к голове? В профиль ухо не выходит, получается одна только проекция. А анфас, когда вся раковина видна как на ладони, сниматься не разрешено.
Впрочем, нас, русских националистов, подобные казусы не могут особенно волновать. Но для редакции «Последних Новостей» это вопрос, по-моему, весьма актуальный.
Не знаю, под впечатлением ли унижения, испытанного у фотографа при съемке правого уха, или просто так, без всякой причины, но видел сегодня странный, нелепый сон.
Мне казалось, будто решил я эмигрировать в Америку. Отвязал где-то на берегу Нормандии чью-то лодку, стал грести на запад, плыл, плыл, и доплыл, наконец, до Нью-Йорка.
Подгребаю к американскому берегу, а там уже издали увидели мой челнок и собрались на берегу: лорд мэр Нью-Йорка Ла Гуардия[460], губернатор Леман[461], Корделл Халл[462], президент «Комитета общественного мнения», сенатор Бора[463] и многие, многие лучшие люди.
Вылезаю я на берег, а толпа подбрасывает в воздух шляпы, радостно кричит «ура» и поет что-то такое: не то «янки дудл», не то «Янкель дудл».
– Дорогой мой, несчастный страдающий брат! – патетически восклицает, пожимая мне руку, Ла Гуардия. – Вся Америка вас приветствует! Мир и покой вам!
– Благодарю, сэр, – растроганно говорю я, смахивая с рукавов приставшие капли Атлантического океана. – Ну и была же поездочка!
– Воображаю, воображаю! – Ла Гуардия прослезился и высморкался.
– Ну, а как там у вас, на родине? – участливо спросил Корделл Халл. – По-прежнему, гонения?
– Ужас, сэр.
– Громят? Притесняют?
– Не только громят. Убивают, расстреливают. За один последний месяц казнено около пятисот человек.
– Около пятисот? – возмущенно переспрашивает, вмешиваясь в нашу беседу, сенатор Бора. – О, негодяи! Нет, пока я жив, клянусь: не получат они от нас ни одного баллончика гелия!
– А религиозные гонения как? Продолжаются? – в свою очередь задает вопрос Леман.
– О, сэр! Сколько епископов сидит в тюрьмах! Сколько священников в ссылке! Журнал «Безбожник» хвастается, что через два года в России не останется ни одной церкви: все будут разрушены или взяты под общественные учреждения.
– Как? В России? – Вокруг раздался возмущенный гул голосов. – Это что же, господа? Он из России? Господа! Да тут недоразумение! Какого дьявола он приплыл к нам? Гнать его!
– Назад! В лодку! – кричит мне, вдруг рассвирепевший Ла Гуардия. – Греби живо! Эй, полисмен! Толкай челнок в воду! Эй, комиссар! Организовать на берегу цепь, чтобы этот субъект не проскользнул на берег! Бора, идем! Леман, айда! Нет, какой наглец! А? Думает испортить наши отношения с СССР?
Почесал я за правым ухом, но осторожно, чтобы оно не изменило внешнего вида, сел в лодку, поплыл на восток. А впереди – океан, буря, небо мрачное, серое…
Нет, приснится же, вдруг, такая гадость!
На праздниках побывал на одном детском вечере. Смотрел, как малыши разыгрывали «Сандрильону»[464], слышал декламацию, любовался балетными номерами с пятилетними танцовщицами. Было очень мило. Очень.
Но, все-таки, вспомнил я в этот вечер свое детство, гимназические спектакли в России… И так ясно почувствовал всю мощь, весь артистический размах нашего времени. Куда нынешним детям!
Уже с тринадцатилетнего возраста выступал я исключительно в классических пьесах. «Ревизор», «Горе от ума», «Козьма Минин Сухорук»… Вот это репертуар! Не то, что «Сандрильона» или «Спящая красавица» с семью карликами.
Взять хотя бы «Антигону» Софокла, которую мы играли тогда или прямо по-гречески, или по подстрочнику, составленному Чучерявкиным. Замечательно! Сколько времени уже прошло, а как хорошо помню я себя в роли Эдипа, который словами подстрочника торжественно говорил Антигоне:
– Дочь моя, отдохни! Ты устала в отношении ног!
Какой трагизм! Какое величие! И какой выпуклый образ несчастного старца, гонимого Мойрой. А это небесное создание – Антигона, которую играл Чумаченко… Сколько чарующей прелести, сколько любви к отцу, несмотря на безумную усталость в отношении ног!
