Один приват-доцент, смотритель вулкана Семеру на острове Ява, писал мне: «Не только туземцы, но и сами голландцы относятся ко мне превосходно. Особенно подружился с Ван-Гуттеном, моим ближайшим начальником. Человек благородный, честный, патриот замечательный. И одно странно: когда я с ним завожу разговор о большевицких зверствах в России, он явно не верит и в ответ только смеется». Письмо было написано в 32 году. Приват-доцент с тех пор успел переселится в Австралию. А что касается господина Ван-Гуттена, то я о нем, конечно, ничего не знаю сейчас.
Что он, после восстаний коммунистов-туземцев? Смеется по-прежнему?
И из Америки у меня было писем не мало. Иван Петрович, например, писал как-то, лет девятнадцать назад: «Все здесь хорошо, все мне нравится. Но с кем я не заведу разговор о большевизме, все считают, что я клевещу на лучший в мире режим, злобствую из-за потери своего имения и денег».
А собеседники Ивана Петровича, как он писал, были все люди благородные, умные, образованные.
Конечно и сейчас все они по-прежнему милые, благородные, образованные. Но вот насчет ума как? Умны как прежде? Или стали умными немного иначе?
В общем, истинное ознакомление с коммунизмом, как видно, очень трудная штука. Чтобы досконально изучить электротехнику – для европейца или американца нужно года четыре. Чтобы стать горным инженером – лет пять. Чтобы стать знатоком финансистом – лет десять. Чтобы сделаться серьезным ученым – пятнадцать. Чтобы прослыть глубочайшим философом – двадцать.
А чтобы познать суть коммунизма лучшим умам человечества понадобилось не более, не менее, как тридцать лет!
Задолго до последней Великой войны наших русских было в этом французском фабричном городке около шестидесяти человек.
Жили сравнительно сносно. Все желающие работать на фабрике – устроились на постоянную службу, причем работа, к счастью, не была изнурительной.
И, конечно, как всегда бывает, к чести русских людей, создали, прежде всего, храм, организовали отличный хор.
А затем, в часы отдыха, развлекались, как могли, согласно своим вкусам, взглядам и склонностям.
Сначала появился собственный балалаечный оркестр. Двадцать человек играло, сорок слушало. Затем сколотилась приличная драматическая труппа, ставившая пьесы Островского, Чехова. Тридцать человек играло, тридцать слушало.
А после этого пошли литературно-художественные и музыкальные вечера с выступлениями собственных поэтов, писателей, балерин и певиц. Сорок пять человек выступало, пятнадцать сидело в зрительном зале, смотрело и слушало.
И когда при постановке исторических пьес с массовыми сценами или во время концертов-гала вся колония заполнила сцену, и на обязанности слушателей не оставалось никого, кроме малолетних детей, тогда на свободные места приглашались даром французы– рабочие.
Те покорно слушали, смотрели, качали головами, одни – с удивлением, другие – с тревогой. И, когда уходили, каждый любезно благодарил устроителей, произнося те русские слова, которые знал.
Или «нишево». Или «карашо».
Но в чем жизнь колонии действительно била ключом, это в политических собраниях и диспутах.
Я не буду полностью перечислять все группировки, к которым принадлежали члены колонии. Было их много, но все-таки, меньше шестидесяти, так что на каждую партию иногда даже хватало по несколько представителей.
Были тут председатели организаций и старого поколения, и среднего, и нового. Сторонники абсолютной монархии, монархии конституционной, монархии выборной, монархии легитимной; непредрешенцы правого толка, непредрешенцы левого толка; республиканцы просто, республиканские демократы, республиканцы-дирижисты[509]; христианские социалисты, социалисты просто, социалисты-меньшевики…
И какие происходили горячие диспуты! Если не накалялась, то все-таки чрезвычайно сильно нагревалась атмосфера.
Дети плакали, матери успокаивали, жены тянули за фалды своих мужей, стараясь вовремя стащить с трибуны. И среди всей этой массы разнородных председателей, секретарей и рядовых членов партий, группировок и толков, особенной монолитностью, как я ясно помню, отличалась партия «независимых либералов».
Входило в нее всего три человека – Николай Кузьмич, Федор Петрович и Иван Андреевич. Но какая была идейная спайка! Как дружно и согласно отбивались они от остальных оппонентов. Что бы не сказал, даже сгоряча, Федор Петрович, Николай Кузьмич его всегда поддерживал, несмотря ни на что. И Иван Андреевич за обоих единомышленников выступал грудью. Были они вообще дружны, как товарищи по одному полку; но помимо этого, сходились во всем идейно, чему очень способствовал ежегодный толстый журнал в шестьдесят страниц, который печатал на гектографе и выпускал в свет Федор Петрович.
