Так было до последней войны. А пришла она, начались налеты, городок подвергся жестокой бомбардировке, фабрика превратилась в груду развалин. И некоторые из русских погибли, а остальные разбежались.
Уцелевшие три приятеля – Николай Кузьмич, Федор Петрович и Иван Андреевич нашли работу на заводе в Пиренеях, где не было ни одного русского. Попытались устроить балалаечный оркестр – не вышло. Пробовали организовать драматическую труппу – не наладилось дело. Но самым ужасным обстоятельством оказалось то, что негде выступать: не от кого защищать свои взгляды.
Посмотришь на одного соотечественника – единомышленник. Посмотришь на другого – тоже единомышленник.
Иногда становилось даже обидно, досадно.
И вот издал после войны Федор Петрович новый номер своего журнала. Прочел этот номер Иван Андреевич, ничего не сказал. Прочел Николай Кузьмич; как-то недовольно крякнул, тоже ничего не сказал. А затем, как-то, собрались приятели вечерком вместе, потолковали о своих местных делах, затем Иван Андреевич, вдруг, говорит:
– А знаете, Федор Петрович, я с вашей статьей о либерализме совсем не согласен. Слишком уже широко вы толкуете право каждого человека на свободу. Неограниченный либерализм всегда легко может перейти в анархизм.
– Что? Я – анархист? – вздрогнув от страха, спросил Федор Петрович.
– Я не говорю, что вы анархист. Но если развивать логически вашу мысль до конца…
Спор затянулся до поздней ночи. Иван Андреевич горячился все более и более. Федор Петрович с пеной у рта защищался. А Николай Кузьмич сначала примирял оппонентов, соглашался то с одним, то с другим, но затем, при расставании почему-то сказал:
– А вы знаете, господа. По-моему, в вашей программе есть неувязка. Посмотрите, насколько социалисты последовательнее!
Недавно мне пришлось в воскресный день случайно проезжать через одно глухое местечко на юге Франции. Вылезаю из автокара, чтобы покурить на остановке и размять ноги. И вдруг вижу: около соседнего ресторана стоит Федор Петрович.
– Вы? Каким образом?
Обрадовались мы друг другу, разговорились.
– Где служу? – в ответ на мои расспросы сказал Федор Петрович. – Здесь, на одной фирме земледельческих орудий. Два года уж как оставил завод в Пиринеях. Николай Кузьмич там остался, Иван Андреевич уехал в Париж, и что теперь с ними обоими – не знаю, давно не писали друг другу. А вы что? По делу едете, или на отдых? Может быть, сделаете остановку, поживете у меня денек, два? Скучно мне адски, никого из русских, один я, как перст, не с кем поговорить даже. И когда, знаете, приду домой, тоска. Сам с собой начинаю беседовать. Бывает, изображаю собой даже своего оппонента. Вот, хотя бы насчет будущего строя в России. Установлю положение, что республика наша должна быть демократической буржуазной. А затем тут же, взволновавшись, и возражаю себе: «позвольте, Федор Петрович! – говорю я. – Но если республика буржуазная, то значит экономика у нее бесконтрольная?» «Ну, что же, Федор Петрович, – говорю я, – извините, без управляемого хозяйства теперь не обходится ни одно государство!..» Вот так, задираю я сам себя, горячу, раскалываюсь на двое, чтобы совсем не закиснуть. И немного легче становится. Значит – как? Погостите у меня? Хоть до завтра? Не можете? Жаль. А то дружески провели бы вечерок. Ведь вы – монархист, я республиканец… Вот бы чудесно поспорили!
Вернулся я домой после этой поездки, а у меня на столе уже очередная груда наших русских газет и журналов. Из Парижа, из Мюнхена, из Соединенных штатов, из Аргентины… Читаю, просматриваю. И сколько старых и новых объединений, течений, названий.
Национальный центр. НСНП[510]. Объединение демократов. Солидаристы. САФ[511]. Прогрессивная мысль. Освободительное движение. Российские демократы. Социал-демократическая рабочая партия. Движение штабс-капитанов[512]… И еще, и еще…
Нет, видно не закиснут русские люди, сколько б их ни было в одном месте. Пусть группируются, пусть спорят, пусть опровергают друг друга.
Лишь бы больше думали и горели мыслью о родине. А если есть ереси, то что за беда?
Даже в религии – и там ереси все-таки лучше, чем полное забвение и равнодушие к Богу.
Такова общая черта человеческой психики: главное внимание юности обычно обращено к будущему, главное внимание старости обращено к прошлому.
И особенно ясно сказывается это в наших настроениях в конце каждого года: юность смотрит вперед, ждет осуществления надежд, старость оглядывается назад, подводит итоги.
Но если в былые времена старики завидовали молодым, то теперь не всегда так. Заканчивающим свою жизнь есть, все-таки, что вспомнить хорошего, начинающих, увы, не так много светлого и ясного ждет впереди.
Что сулит молодому поколению этот жуткий атомный век? Ведь, придется жить еще сорок, пятьдесят, шестьдесят лет среди беснования машин, среди бактериологических, радиоактивных и прочих угроз!
