И, вдруг, в соседней комнате шум и треск, будто кто-то выламывает окно. Вынул я револьвер из столика, бросился смотреть, в чем дело. А зажег там свет – и ничего нет. Ставни целы, окна тоже, все вокруг в полном порядке.
Обошел я на всякий случай весь дом, осмотрел, вернулся, лег. Стал засыпать.
И чувствую, кто-то открыл ко мне внутреннюю дверь, вошел, стал возле кровати.
Револьвер лежал у меня под подушкой. Схватил я его и крикнул по-французски:
– Ни с места! Буду стрелять!
А этот кто-то стоит рядом, не движется, при слабом свете раскаленного угля в печке слегка только обрисовывается какая-то светлая фигура.
Встал я, не спуская дула с фигуры, подошел к выключателю, осветил комнату. И вижу – отодвинулся мой гость к стене и стоит. Контур его не очень определенный, но все-таки видно, что человек. Лицо бледное, глаза закрыты, голова сверху прикрыта капюшоном, а тело завернуто во что-то белое, будто в простыню. Стою я с револьвером в руке, смотрю на незнакомца и думаю: что делать? Стрелять? Но если это живой человек, то он безусловно или сдался бы, или сделал бы попытку бежать; а если, как говорится, бесплотный дух, то какой смысл в стрельбе?
Постоял я так несколько минут, сел на стул, опять встал. И решил осмотреть этого типа: действительно ли бестелесный.
Подхожу, чтобы прикоснуться, ощупать, а он отодвигается. Загнал я его в угол комнаты, протягиваю руку к одежде. А он вдруг исчез с этого места и оказался возле окна.
Вижу я, не дается парень. Тогда подхожу снова, всматриваюсь. И убеждаюсь, наконец, что это, действительно, не человек: голова как будто как голова, но за нею со стены ясно просвечивает художественная открытка, которую я прикрепил к стене: Лев Толстой пашет в поле.
– Ну, ладно – кладя револьвер на стул, говорю я. – Раз ты бесплотный, бояться нечего. Стой, только, у стены смирно и не шуми.
Потушил я электричество, лег. Несколько раз приподнимал голову, чтобы убедиться – здесь ли гость. И увидев, что он покорно стоит на месте, уснул. Спал я хорошо, не просыпаясь. А утром, выпив кофе, закурил и стал обдумывать свое положение.
– Конечно, – рассуждал я, – если каждую ночь он будет так надоедать мне, это свинство. Однако, что делать? Возвращаться в Париж? Опять суетиться, опять искать новой работы? А тут – комната даровая, дров сколько хочешь, жалованья на пропитанье хватает. Кроме того – позор: русский офицер, георгиевский кавалер и вдруг – испугался. Вот может быть написать маркизу, чтобы за привидение увеличил жалование франков на двести, на триста?
Наступил вечер. Поужинал я, написал письмо маркизу насчет прибавки, занялся своей рукописью. А как лег спать и потушил свет, в соседней комнате снова треск и шум.
– Ну, входи! – с досадой крикнул я, не вставая с постели.
Дверь открылась. Тень продвинулась ко мне, остановилась возле кровати. И, вдруг, чувствую я, что кто-то провел холодными пальцами по моим губам.
– Ну, брат, это уж слишком, – рассердился я, приподнявшись и спустив ноги на пол. – Стоять ты, брат, стой, но рукам воли не давай. Иди к стене. Сию минуту!
Тень слегка передвинулась.
– Дальше, дальше. Туда, к Толстому!
Дух помедлил, закачался, проплыл к окну.
– Ну, вот, там и приткнись. А я буду спать.
И тут же решил я порвать готовое письмо к маркизу и написать новое. Просил я у него прибавки всего на двести франков. Но за прикосновение холодных пальцев к губам, дудки – нужно требовать по крайней мере не меньше пятисот.
Так прошло около месяца. Жизнь моя в замке наладилась; в деревушке стал я пользоваться благоговейным почетом за то, что до сих пор не сбежал. На настойчивые расспросы жителей каждый раз с загадочной улыбкой отвечал, что все у меня, слава Богу, тихо, спокойно. За это время маркиз в ответ на мое письмо обещал, что прибавит полтораста франков. А дух каждую ночь появлялся, но уже не скандалил. В соседней комнате не шумел, прямо входил. И меня уже больше не трогал.
Вначале пробовал я его как-нибудь испугать, чтобы перестал появляться. Один раз, когда стоял он у стены, завел я свой граммофон, поставил пластинку с самым раздирающим джазом. И как будто подействовало: покачался он возле стены, покачался, ушел в соседнюю комнату. Но когда окончил я сеанс, закрыл граммофон и лег, опять появился.
И аппаратом радио тоже пугал я его. Раз дал ему концерт рояля с оркестром Равеля, и вышло удачно: гость сразу смылся, явился только через два дня. Но постепенно привык я как-то к нему, перестал тяготиться. И один раз, когда его почему-то три дня не было, заскучал даже. Искренно обрадовался, когда на четвертую ночь увидел его знакомую фигуру и саван. Иногда, когда спать не хотелось, зажигал я в его присутствии свет, садился за стол и читал ему свою рукопись. Возражать-то он мне не возражал, но при чтении вслух я сам замечал ошибки в стиле и тут же исправлял их.
