Как известно, мы, русские, не особенно грешим чрезмерным национальным самомнением.
Никогда до революции нельзя было встретить в русских газетах тех выражений, которыми полна западная печать: «наш национальный гений», «наш гениальный народ», «наша великая культура», «наш блестящий аналитический ум».
Наоборот. Если мы иногда говорили о себе, то главным образом для того, чтобы унизить себя и как следует выругать: «наша русская отсталость», «наша русская некультурность», «наш русский задний ум»…
Только большевики своим бахвальством уничтожили эти традиции стыдливой русской печати. И то потому только, что большевицкая власть по существу не русская, а интернациональная власть.
Скромность, конечно, прекрасное качество. Однако, правде иногда нужно смотреть в глаза. И, вот, честно смотря ей в глаза, честно, например, наблюдая лик нашей национальной зарубежной печати за все время ее страдного существования, нельзя в конце концов не сказать:
– Хороши, черт возьми, русские степи, но еще лучше рожденный этими степями сам русский человек!
Ведь вот в самом деле. В огромной массе своей бедняки мы. Большей частью – бездомные, бесправные, лишние люди для тех стран, которые нас приютили.
А пресса наша чуть ли не самая распространенная во всем мире.
Какая нация имеет свои газеты повсюду, в пяти частях света, в чужих столицах, в чужих крупных центрах, даже в некоторых чужих деревнях?
Это не удивительно, что американцы, англичане, французы издают у себя на родине тьму всяких газет и журналов. Ну, а в Болгарии до прихода большевиков была у американцев своя газета? Нет. А у нас была. А в Сербии англичане издавали свой орган? Нет. А мы целых три. А у французов выходила газета в Берлине? В Сиднее? В Харбине? В Шанхае, в Варшаве, в Сан-Франциско, в Риге, в Нью-Йорке, в Буэнос-Айресе?
А когда с востока появились наши Ди-Пи и сразу же открыли свои университеты, гимназии, консерватории, театры, сколько новых русских газет открылось? Издают их в Мюнхене, и под Мюнхеном к северу, и под Мюнхеном к югу, и в бараке номер 167, и в бараке номер 265…
И издавалась, и издаются все эти наши котидьены[515], ньюс пеперы[516], тагесблатты[517], новины[518], дневники и органи русе не на местных языках, а без всякого национального самоуничижения – на языке русском, с натуральной буквой ять, нередко даже с настоящим твердым знаком, чтобы все наши его знали и видели.
Хотел бы я знать, какой другой народ в нашем положении обнаружил бы такую потребность в печатном слове!
Ну а затем – разве ваша пресса не самая идейная среди всей прессы мира?
Что такое обычно любая средняя иностранная газета? Разворачиваешь ее, наталкиваешься в тексте прежде всего на чей-нибудь труп в чемодане, на какого-то футбольного чемпиона с выпученными глазами, на теленка о двух головах. И потом только с огромным трудом обнаруживаешь идеологию, если она вообще существует.
А у нас? У нас всюду идеология. И на первой странице, где у них принято помещать фотографии выдающихся бандитов или министров. И на второй странице, где у них боксеры бьют друг другу физиономии. И на третьей. И на четвертой.
Не для развлечения, не для послеобеденного пищеварения, не для удовлетворения любопытства к скандалам и сплетням издаются наши газеты, а для одного только: для священного высокого, важного – для священного служения поруганной родине, как бы различно ни понималось это служение той или иной газетой.
Ну а что особенно достойно удивления и уважения в нашей национальной зарубежной печати это – ее самоотверженность. Не на словах, а на деле.
Хорошо этим иностранным издателям и журналистам открывать и вести органы печати у себя дома, на родине. Кругом все – свои. Читателем может быть каждый прохожий. И всегда есть свои богатые люди, свои банки, свои крупные организации. При таких условиях, когда тебя на первых порах со всех сторон подпирают, не трудно стоять на ногах. А вот как после появления на свет стоят на ногах, если возле тебя нет ни банковской няньки, ни капиталистического дядьки, если все прохожие говорят на чужом языке, а друзья-читатели живут вразброс в одном километре один от другого?
Левым нашим эмигрантским кругам было все-таки значительно легче устраиваться и доставать на издания деньги. Беспощадно борясь с капитализмом, они быстро находили для себя капитал и не «Капитал» Маркса, за который нигде ничего не купишь, а настоящий, капиталистический, хотя и презренный. Во всех странах, на их счастье, отыскивались туземные Саввы Морозовы.
Но что касается правых эмигрантских кругов, защищающих капитализм, то их дело было значительно хуже. Никакого капитала на издательское предприятие никто из местных капиталистов им не давал.
И поэтому – обычно, за очень редкими исключениями, открывались наши национальные газеты так:
