И вот пришел наш православный сочельник. Выкопал я в парке маленькую елку, нарезал на части стеариновую свечу, привязал к ветвям. Затем отправился в деревню купить к празднику кое-чего: закусок, вина. А, там, в деревне и на главном шоссе, толчея страшная: передвигаются к германской границе войска, скопились обозы, орудия, танки.
Поужинал я, зажег елку, поставил аппарат радио на музыку. Взгрустнулось, конечно, от одиночества. Но не успели свечи догореть, как вдруг раньше времени появляется он.
– Хотя этот праздник тебя и не касается, – сказал ему я, – однако, не уходи, Бог с тобой. Все-таки был когда-то ты живым человеком. Тоже служил, должно быть, у какого-нибудь графа или маркиза, тянул лямку… Желаю тебе всего хорошего, друг мой. Жаль, не пьешь – не могу чокнуться.
Зашатался он. Сдвинулся с места. И, вдруг, вижу: выдвинул из-под своего покрывала костлявую руку и протягивает в сторону сада.
– В чем дело? – спрашиваю.
Он направился к выходной двери, обернулся ко мне, опять показывает пальцем на сад.
Удивился я, открыл дверь, вышел наружу. И слышу – вдали гуденье моторов. Все ближе и ближе. Вспыхнула в небе ракета. Другая. Где-то вблизи раздался свист… А за ним – точно ад. Рев, гул, треск, звон. Рухнули стены замка, повалились возле меня камни, балки, посыпалась штукатурка. Сам я был отброшен далеко в сторону. И удивительно: ни одной царапины, ни капли крови, ни даже ушиба. Поднялся я на ноги, осмотрелся в темноте, печально стал бродить возле развалин.
И так окончилась моя служба. Слава Богу, бумажник с деньгами был в кармане при мне. Рукопись, как потом выяснилось, оказалась почти не тронутой, уцелело кое-что из белья, платья.
Вернулся я в Париж, нашел вскоре работу, и началось у меня обычное нудное трудовое существование.
Вот и все. Больше никаких странных случаев я из своей жизни не помню. Впрочем, нет. Было еще раз, но уже пустяк… Ровно через год после разрушения замка, в следующий наш сочельник, являюсь я со службы домой, отпираю ключом свою комнату, вхожу, а на столе – записка по-французски. Какая-то плотная желтая бумага, будто пергамент. И буквы на ней какие-то необычные, точно написаны гусиным пером. Всего четыре слова:
«Будь счастлив, дорогой друг».
А кто мне написал это и как проник в комнату, так я до сих пор и не знаю.
Это было так, как часто бывает. Всегда и повсюду.
В тихий летний вечер у берега южного моря, на скамье под пальмами сидело два русских изгнанника. Оба – старики, оба – с грустными лицами, изборожденными паутиной исхоженных в жизни путей.
Заходило усталое солнце, набросив на воду золотые морщины. Недалеко, у ног, шумела розовая пена прибоя. Широкой радугой горел впереди яркий закат. И над головами, как крылья неведомых птиц, распростерлись резные широкие листья.
– Какая красота в мире! – со вздохом произнес один.
– Будто беззвучное торжество и смерти, и воскресения вместе, – добавил другой.
– А все-таки судьба жестоко поступает со мной, – вернулся первый старик к прерванной беседе. – Кажется, никому зла не делаю. Ко всем отношусь с любовью и лаской. В церковь хожу. Когда бывала возможность, нуждающимся всегда помогал. И что же? Сегодня лишился даже той скромной работы, которую имел до сих пор. Прихожу в ателье, а мне говорят: новых заказов не будет. Игрушки не продаются, магазины не хотят больше брать.
– Ну, что вам особенно горевать, дорогой мой, – успокоительно ответил второй. – У вас работа была, все-таки, не главным средством к существованию. Вам и сын помогает, и дочь. И жили вы до сих пор в эмиграции, слава Богу, почти не нуждаясь. А вот я… я, действительно, неудачник. Всегда и во всем. До революции жил прекрасно, блестящую карьеру делал, думал – всю жизнь проживу в богатстве, в почете. А грянула она, эта бескровная, – и с тех пор ношусь я по миру один, без родных, без поддержки… И все время, за что ни возьмусь, – не везет. Открыл в Болгарии лавку – прогорел. Сделался в Сербии, в провинции, фотографом – никто не снимался. Поступил во Франции на завод – сократили. Здесь, на юге, перепробовал все профессии: был садовником, сторожем, плел ботинки из рафии[514], – и одно за другим все срывалось. То виллу продадут, то хозяин умрет. А иногда бывали такие случаи невезения, что просто противно вспомнить.
– Какие же все-таки, случаи?
