После тяжелой работы на заводе собирались единомышленники вечером у кого-нибудь из друзей, у которого было достаточно просторная комната, горячо обсуждали положение вещей, решали, что ждать больше нельзя, доставали из карманов кошельки, щупали их, заглядывали в самое дно… И вносили на первый номер газеты, смотря по месту жительства, или сто лей, или сто динар, или сто левов, или сто франков, или сто песо, или сто марок, или сто центов.
А то бывало иначе. Появлялся среди беженцев какой-нибудь безумец, никаких денег не имевший, загадочно начинал обходить типографии, оптовые склады бумаги. По вечерам после службы запирался у себя дома, что-то подсчитывал, что-то высчитывал. И, в конце концов, сгребал в кучу всякие вещи: уцелевшую цепочку от часов, запонки, костюмы, белье.
– Коленька, что ты делаешь? – испуганно спрашивала жена.
– Ничего, не беспокойся. Несу на базар. На той неделе открываю газету.
Все это было, как будто, наивно. Иногда даже смешно с точки зрения людей, слишком положительных и потому слишком пришибленных жизнью. Но проходил год, проходило два, три, десять. И точно чудом вырастали повсюду наши издания, соединяли ряды, кристаллизовали эмигрантскую массу, вызвали к жизни культурные, просветительные, благотворительные организации. И упорно, настойчиво идет к своей цели русская пресса, тревожа совесть иностранцев, поддерживая в своих соотечественниках надежду на конечную нашу победу, непоколебимую веру в Россию.
Что такое все эти западные писатели, журналисты? Просто профессионалы, устраивающие личное благополучие так же, как и работники других доходных профессий. А что такое издатели? Прежде всего коммерсанты. По существу, не все ли равно каждому из них – сделаться в мечтах своих королем нефтяным, мануфактурным, свиным, или королем печатного слова?
А наши национальные журналисты и наши национальные издатели в общей массе своей не только не коммерсанты, не буржуазные профессионалы, не короли идейной промышленности, а наоборот: нечто вроде монашеского ордена.
Монахи не только по внутреннему горению перед Господом Богом, но нередко даже по внешнему виду.
Взглянешь на иного из наших издателей, на его изможденный облик и думаешь:
– Да ведь это не Сергей Петрович, а архимандрит Дионисий, рассылающий русскому народу свои граматы!
И на исхудавшего его сотрудника бросишь взгляд, и тоже сразу приходит на ум:
– Настоящий инок Троице-Сергиевой Лавры во время осады.
Ведь разве по существу это не так? Разве по внутреннему идейному смыслу работа эта не роднит глубоко нашу печать с нашей Церковью?
Сейчас вся православная Русь и там, внутри, и здесь, за рубежом, – одна великая Лавра, осажденная беспощадным врагом. Все мы, охраняемые ее святыми стенами, несем в себе крупицы духа Дионисия, Авраамия Палицына, прислушиваемся к голосу заточенного в Кремле Гермогена.
Своим посильным словом вот уже сколько лет неустанно зовет эмигрантская национальная печать к объединению всех, в ком не угас свет Христов, кто в душе своей сохранил священный образ нашего великого национального бытия.
И как не радоваться нам, подводя итоги работы в такие праздничные дни, как дни годовщин?
Много трудностей на своем пути испытала газета «Россия». Много сил и самоотречения потребовала от своего издателя-руководителя, от его ближайших помощников[519].
И теперь занимает она в русской национальной печати одно из почтеннейших мест. Настойчиво перед людьми, смиренно перед Богом, звучит ее голос, призывая русских людей к борьбе за честь и величие родины, к молитвенному упованию в осуществление правды Христовой.
Да поможет же Господь нашей великой России. Да поможет Он и ее скромному отблеску здесь – нашей «России».
В одной из столиц центральной Европы в уютной столовой за массивным обеденным столом ужинает семья: бабушка, ее сын – глава семьи, жена и несколько внуков разного возраста.
Настроение у всех тревожное, грустное. И есть от чего. Старший внук – молодой человек двадцати пяти лет – завтра уезжает в Америку.
– Бабушка, ты опять плачешь? – заметив слезы на глазах старушки, укоризненно-нежно говорит уезжающий. – Ведь я ненадолго: через год, через два непременно вернусь.
– Да, конечно, – всхлипывая, отвечает бабушка. – Но все-таки… Как ты там будешь это время один? Кругом – негры, индейцы… Страна дикая. Разве не лучше поступить здесь на службу, стать чиновником…
– Ну, вот! Ты снова свое… Я же тебе говорил, что ничего опасного нет. Ведь я же еду в Нью-Йорк!
– Да, в Нью-Йорк. Но ты хочешь оттуда отправиться и вглубь страны… А что такое в Америке глубь страны? Ужас. Снимут скальп. Казнят по ошибке судом Линча.
