Выведенный на середину эстрады юный декламатор испуганно засопел, усиленно заморгал, широко провел рукою под носом… И жалобно начал:
– Неверно! – строго прервал артиста его отец, сидевший в первом ряду. – Начинай, поганец, сначала!
– Сначала? Хорошо… Попрыгунья стрекоза…
– Ты опять? Снова! – раздался суровый окрик.
– Хорошо… Значит…
Горько зарыдавшего декламатора увели со сцены и заменили очень мило танцевавшими девочками. А когда это отделение кончилось, начался после перерыва уже серьезный доклад на тему о мировом значении великой русской культуры.
Собственно, по программе доклад этот должен был читаться в самом начале, но живший довольно далеко за городом докладчик не приехал из-за неожиданной забастовки автобусов. И его экспромтом согласился заменить самый старый член местной русской колонии, почтенный Федор Никитич, бывший в России когда-то главным бухгалтером.
– Господа! – сказал Федор Никитич. – прошу заранее снисхождения. Я не подготовлен. Но я дольше всех вас жил в России. Впитал ее аромат… и потому беру на себя смелость… Русская культура, господа, является общим балансом всех ее приходно-расходных статей в области моральной и материальной. Рассматривать ее можно, так сказать, брутто, принимая во внимание полностью хорошие и отрицательные стороны, или только нетто, другими словами, идеалистически. Однако, я не буду делать ни того, ни другого, а расскажу вам кое-что о себе, как об одном из слагаемых того великого исторического итога, который назывался Россией. Родился я, господа, в городе Конотопе Черниговской губернии. Родители мои были небогатые, но у них все же был собственный дом, который моя матушка получила в наследство от тетки Варвары Петровны. Дом был большой, в восемь комнат, не считая чуланов и двух сарайчиков во дворе: один с правой стороны, другой – с левой. На этом дворе я проводил первые счастливые годы своей жизни. О, юность, где ты? Помню, у забора, выходившего к нашим соседям Коровиченко, росла крапива. Каким врагом казалась она мне! Как яростно бросался я на бой с нею, сделав себе при помощи кухонного ножа из дранки остро отточенный меч! Казалось мне, что я сражаюсь со змеем Горынычем, защищая царевну…
– Федор Никитич, голубушка, – умоляюще проговорил кто-то в зале, – ближе к делу!
– А посреди двора, – не слыша замечания с места, продолжал увлеченный докладчик, – во время стирки протягивались веревки. На веревках вешалось в несколько рядов мокрое белье, и мы с братиком Мишей любили в эти дни играть среди белья в прятки. Особенно любили прятаться за простыни. Висят огромные, длинные, почти до земли, особенно бабушкины с красной меткой «А. К.»…
– Федор Никитич! – снова раздался умоляющий голос.
– А самой любимой забавой нашей была игра с песиком Шариком. Небольшая была дворняжка, неважная с виду, но какой ум, какой благородный характер! Тянем мы Шарика и за хвост, и за голову, и за лапы – и ничего! Никогда не только не укусит, но даже не заворчит. Один раз…
– Федор Никитич!
– Один раз отправились мы с Шариком и с Мишей на реку. Была отличная погода… Дул маленький ветерок…
Да, действительно чего-то не хватаем нам сейчас в устройстве нашего милого русского праздника. Нет к нему прежнего внимания, бережности, прежнего пыла.
Заедает, как видно, чужая культура.
На днях получил письмо от своего друга, недавно переехавшего из Франции в Соединенные Штаты. Не буду передавать содержания письма. Но приятель очень меня огорчил. Человек давно рвался в Америку, мечтал о новой жизни в Новом Свете… А приехал, пробыл несколько месяцев – и какая беспощадная критика!
И то нехорошо, и это…
Просто беда – как мы, русские, требовательны к тем государствам, в которых живем!
Помню, как после большевицкого переворота попали мы в славянские страны.
