Постепенно разговор принял беспорядочно-буйный характер. Убежденная соображениями Николая Васильевича, Вера Степановна незаметно переменила точку зрения, начала утверждать, что все произойдет изнутри. Петр Сергеевич, приняв во внимание письмо русского крестьянства Печенкиной, склонился к восстанию в деревне. А что касается Николая Васильевича, то он случайно вспомнил о том, что коммунисты заигрывают с красной армией, – и начал неожиданно защищать интервенцию.
– Вся беда только в том, господа, что у нас средств никаких нет, – горячо говорил он, строго оглядывая своих собеседников. – А вот, представьте, что какой-нибудь американский миллиардер пожертвует, вдруг, свое состояние… Что можно в этом случае, сделать! Я лично, например, поступил бы так: зафрахтовал бы несколько десятков пароходов, погрузил бы на них аэропланы и пробрался бы тайно мимо Норвегии к Кольскому полуострову. От Мурманского берега до Москвы сколько? Меньше полутора тысяч верст. Вот наши летчики сели бы в аппараты, налетели бы на Москву в тот день, когда там происходит съезд коммунистической партии, забросали бы Кремль бомбами и вернулись бы. А всех главных большевиков сразу, как не бывало. В один момент уничтожены. Не только верхушка, даже представители с мест.
– Это-то заманчиво, конечно. – недоверчиво заметил в ответ на слова торжествующего Николая Василевича, Петр Сергеевич. – Но только… Что потом? Потом-то, что будет?
– А потом – потом пусть сам народ решает, как поступить, – не на шутку рассердился Николай Васильевич. – Десанта, разумеется, мы дать не в состоянии, никто не согласится пропустить через свою территорию. Но разве моего плана мало? Что ж мы? Все до конца обязаны делать? Не только в рот положить, но разжевать тоже?
– Нет, Николай Васильевич, я этого совсем не одобряю, – испуганно проговорила Вера Степановна. – Разрушать Кремль… Уничтожать исторические ценности… Из-за каких-то разбойников. Господь с вами! Лучше уж пусть все произойдет как-нибудь иначе. При помощи красной армии, что ли. Или, вот, крестьянства, с которым переписывается Надежда Андреевна…
– Ну, что ж, – обидчиво усмехнулся Николай Васильевич. – Как угодно. Только имейте в виду, господа, что история у нас, русских, вообще какая-то юродивая. Если мы ей не поможем, она такой фортель выкинет, что рады не будете. Вот, вы, Петр Сергеевич, мечтаете о Бонапарте. Ну, а если Бонапартом Троцкий сделается? Воспользуется удобным моментом, высадится возле Одессы и провозгласит себя императором. Признаете вы его или нет?
– Троцкого? Что он говорит! – всплеснула руками Печенкина.
– Троцкого, конечно, не признаю, – хмуро ответил Петр Сергеевич. – Но кого-нибудь другого…
– А Ройзенмана?
– Ройзенмана тоже… Но Ворошилова, например…
– А Керенского?
– Что ж… В крайнем случае… Если Керенский добьется…
– Керенского? Вы согласны Керенского?
– Господа! Он с ума сошел!
– Пусть тогда лучше Буденный!
– Буденный? Извините… Крестьянство, которое мне пишет, говорит, что…
– Погодите, Надежда Андреевна! Дайте кончить!
– Боже мой, Боже мой! – разочарованно вздохнула Вера Степановна, когда общий шум кончился, и каждый остался при своем мнении. – Вижу я, что не скоро все-таки мы в Россию поедем. Даже, если свергнут большевиков, и то необходимо подумать, можно ли возвращаться. Во всяком случае, я всегда благодарю Создателя, что у меня, кроме родины, свой мезон де кутюр[198] есть. Россия Россией, конечно… Но кутюр всегда может понадобиться.
У нас принято сейчас считать, что самым глубоким провидцем нынешнего большевизма был Ф. М. Достоевский.
Его «Бесы» в настоящее время сделались чуть ли не настольной книгой для каждого радикального интеллигента, который хочет тряхнуть стариной и с любовью помянуть зарю своей политической юности и полдень своей общественной деятельности.
Однако, превознося Достоевского, было бы несправедливо забывать о другом, не менее гениальном писателе.
Предсказавшем то же кое-что, пожалуй, даже подробнее, чем автор «Бесов».
Правда, у этого писателя по адресу революционно-настроенной интеллигенции, сказано очень мало. Приналегал он больше на помещиков да на администрацию. Доходил в своем пессимизме даже до взглядов Собакевича: один только хороший человек в городе – прокурор, да и тот свинья.
Однако, как верно подметил этот мрачный талант будущее устройство советской России!
Если Достоевский выявил, главным образом, психологический момент большевизма, то Гоголь блестяще предугадал административную сторону.
Достоевский предсказал внутреннюю сущность советской власти, Гоголь же всю внешнюю организацию.
И при том, как точно!
