— Очень просто. Она сделала вид, что это была случайность, и поэтому не выбросилась с балкона, как ее мать. Чтобы никаких аналогий. И второе: она не оставила записки, как делают все самоубийцы. Она пожалела вас. Самоубийство намного страшнее, чем несчастный случай. В несчастном случае никто не виноват, а когда самоубийство, то все родные и близкие страшно мучаются, ищут свою вину, страдают. И этого она хотела избежать, понимаешь, Эмилий? Она любила вас…
— Но почему?! — вскричал Эмилий Иванович.
— Как же ты не понимаешь! Она устала от своей жизни. Сидеть в четырех стенах, молчать… Непонятно, почему она перестала разговаривать.
— Гибель матери, стресс…
— Я бы поняла, если бы она покончила с собой сразу после гибели матери, пока горе было острым… но через двенадцать лет? Не понимаю.
Они помолчали.
— И что это, по-твоему? — спросил Эмилий Иванович.
— Не знаю. Она была… нормальной? Извини, что я спрашиваю.
— Она была нормальной, Таня. Только молчала и не хотела выходить из дома. Но она рисовала, слушала музыку, любила Тяпу. Радовалась, когда мы приходили… все понимала. Она не должна была, понимаешь? Не должна. Вся ее жизнь была на виду! Не было ничего такого, что… что натолкнуло бы на мысль о самоубийстве! Я не верю. Ну, кроме смерти мамы, но это было давно.
— Ты уверен, что знаешь о ней все?
— Абсолютно уверен! Она была вся на виду.
— Депрессия, возможно. Ее мать не дождалась своего принца, а она вдруг поняла, что тоже не дождется.
— Кого?
— Ну… не знаю. Отца. Ее воспитали как эфиопскую принцессу, она надеялась, что за ней приедет отец и начнется новая, блестящая жизнь, и вдруг поняла, что он не приедет. Понимаешь? Никто за ней не приедет, и ничего уже не будет. Она устала ждать и повторила судьбу матери. Это называется «фрустрация», я читала. Разочарование. Понимание, что ничего уже не будет.
Эмилий Иванович вздохнул и задумался…
— Можно ко мне! Поехали! — Женщина висла у него на руке, обдавала жарким, пахнущим вином дыханием.
— Регинка, ты уже хорошая! — рассмеялся мужчина. — Отвезу тебя сейчас домой, положу в кроватку…
Регина захихикала.
— Я боюсь спать одна!
Повинуясь взмаху его руки, к ним рванулось такси…
Она жила в двухкомнатной квартире, полной дешевых пластмассовых безделушек — зверушек, кукол, вазочек с блескучими цветами. Гостиная напоминала шкатулку из ракушек — такие продаются в приморских городах. Гость уселся на диван, покрытый розовым искусственным мехом.
— Кофе? — спросила женщина.
— Можно, — ответил гость. — Давай. Ты живешь одна?
— Одна! — Регина хихикнула. — Никто замуж не зовет.
— Ни за что не поверю! Небось от хахалей отбоя нет.
— Да какие сейчас мужики! — Она остановилась на пороге гостиной по дороге на кухню — тема была животрепещущей. — Так и норовят сесть на шею. Одной лучше, сама себе хозяйка. Иду куда хочу, покупаю что хочу. Недавно вот в Египте была… так ихние мужики под ноги кидались! Они наших женщин любят, особенно блондинок. Мы ходили в ночной клуб, едва отбились.
— А замуж в Египте слабо?
— Да знаю я таких! Думали, идут за миллионера, а он потом посылает ее работать, а сам спит целый день или в клубе с дружбанами сидит, кофе лакает. Они водяру не пьют, религия не позволяет. Одной лучше, сама себе хозяйка.
Она побежала на кухню. Мужчина стал рассматривать фотографии в пестрых рамочках, стоящие на журнальном столике. На каждой была хозяйка: в вечернем платье за стойкой бара, в бикини на пляже, за столиком ресторана с бокалом в руке; в компании таких же разряженных кукол и скалящих зубы мужчин.
