— Да ничего, просто чертовщина какая — то творится, — хотел — было поделиться фокусом с миганием в бумаге, но умолчал. — Отчёта дать себе не могу. То есть, понять не могу — куда он смог деться… Отчёт этот. И всё тут!
Охоломон Иваныч, чертыхнувшись, снова подпнул стул и ловко загнал его в ближайший угол. Но тут же исправился. Поднял стул одним пальцем за внутреннюю перекладину спинки, пристроил к столу. Придавил к полу мощным ударом ладони.
— Ладно, иди пока, займись делом. Ты ещё здесь? Пш — ш!
И в сторону: «Личинкино дитя!»
Но не прошло и пяти минут. — Марюха, а природе цифра семь свойственна, или нет? Как думаешь?
Марюха, как Яга на метле, подлетела к окну, приподнялась на цыпочки и сложила руки на подоконник: «Не знаю, Охоломон Иванович. Не считала. Разве, может, у вши есть в наличии семь ног?»
— В комнату ещё зайди.
— Ага.
Подошла, вкопалась в проем.
— Сядь на диван, — велит новоявленный философ и математик.
— Ну так вот, голубушка, всё больше как — то пятипалость присутствует в природе и чётность цифр. У осьминога сколько щупалец? Точно не семь, — он осьми — ног, — а могло быть и семь, тогда звали бы его семиног, но назвали… Тьфу! У цветка, разве что, может быть семь лепестков, но не у живой твари. Вот ведь как, Марюха.
— Может быть, — уклончиво отвечала Марюха, поглядев по сторонам и обнаружив близко с собой забрызганный сюртук Охоломона.
Её биологические познания ограничились отрыванием в детстве лапок у ползающих и летающих насекомых и разворошением муравейников. Ну, про собачьи свадьбы немало знала в девичестве. Слышала про Карла Линнея, то — красавчик в шведской ливрее. Видела фотку Дарвина: фу, старикашка. Но как умно оба — то пишут! Цветочки в столбик, человека к обезьянкам. Похоже всё как на правду. Уму непостижимо, а эти разобрались.
— Не так уж глупа Марюха, как иной раз покажется, — думает Чин — Чин.
А вот и она: «Ой, а сюртук — то Ваш…!»
— А «восемь» тебе нравится? — спросил Охоломон с каким — то дальним прицелом.
— Цифра как цифра.
— А если перемножить?
— В уме не могу. Только в бумажке.
— Так вот, глянь, Марюха, а наш — то перемножил и двадцать восемь страниц за одну ночь народил. Наилюбопытнейшего текста, причём! Представляешь, каков наш работник? Ай, да Михейша. Четырежды семь — двадцать восемь. Кто он теперь по твоему: вошь или человек?
— Человек вроде… всё равно.
— Ха — ха — ха, человек! Уморила. По чётному человек, а по нечётной семёрке — дак вошь. Сама сказала.
— Сама, да не то… Всё равно человек. Только что разве молодой, горячий больно, а уж какой трудолюбивый человек…
— Да ты только прочти человека этого.
— Где?
— А, ладно. Брось. Это я так. Со зла. Это вовсе его личный роман, а не служба. Тьфу! Собери всё по страницам — там прописаны все в углах, но не вчитывайся — проверю! и на стол мне. Придёт — отдадим. Чернила тряпкой промокни и вот…
— Слушаюсь.
— А сюртук — то вот мой… пострадал, Марюха… от человека твоего, — с ядом пожаловался Чин — Чин, — глянь рядом с тобой. Какова новая модель? — Голос его тут дрогнул.
Сюртук Охоломон Иванович обожал, и жалел в этот момент даже больше, чем именную саблю из — за неисправляемых зазубрин, получившихся после рубки ею (по — пьяни) дров с гвоздями.
— Батюшки — светы! — Марюха будто только — что увидела порчу и изобразила вскрик щеглихи жёлтопёрой на краю разорённого кукушкой гнезда со скорлупяными детьми.
— Пятен словно звёзд на небе. Да какие мелкие, с красивыми лучами… как на иконе вокруг Богородицы. — Удивляется Марюха новому узору кителька с совершенно честным состраданием.
— Только наоборот! Звезды все чёрные, а кителёк — то светлый, — поправил Чин — Чин, — исхитришься с него чернила убрать? А то ведь выкинуть придётся. Жалко. Один он такой был — единственный в Питере. Светский экземпляр, индив — пошив, пуговицы я сам расставлял в эскизе, прислан из Франции самой m — le Жюссон.
Удивляется, конечно, Марюха, что мамзель Жюссон прописана в швейной мастерской «Иванова на подряде совместно г — жи Ольги и Бризан», но виду не подаёт — иначе хуже будет личной её карьере.
— Всё сделаю, — всплеснула ладошками Марфа, — всё по букве закона. Слетаю, прочистим, где надо, простирнём, утюжком сгладим. Эге. Да. Сделаем, не беспокойтесь.
— Ну ладно, уговорила. Денег возьми. — И полез по карманам.
Добавил для острастки и прекращения интрижек на работе: «А с человека твоего вошьего вычту!»
***
Михейша весьма начитан и много чего наслышан от дяди Геродота Фёдоровича из Ёкска — большого, но платонического, любителя чужого женского тела, весёлого шпунта и редчайшего пакостника, готового для смеха подкладывать в жёнкину кровать кактусные иголки и скользких ужей наравне с лепестками шиповника, завялых вонючих георгинов и роз колючей изгороди, растущей сама по себе.
Разок прибивал тапочки к полу, да и другое беззаботное непотребство бывало. Был бы доступен крокодил, и его бы смог приспособить Михейшин родственничек для славного и развесёлого действа.
А любит при том жёнку беспрецедентно.
Готов на руках носить, и приделал бы жёнке крылья ангела, кабы продавались.
