Первому Селифан не особо рад. На второе ему плевать с высоты «свого искуства».
В тихую революцию стали кормить подследственного отменно (в тюрьме он был один, не считая мышей), давали борща, похлёбку с крапивой и грибами — благодаря Марюхе. А в последний праздник в миску втихаря подложили достойный кусман мяса.
Да и сарай был не простым сараем, а бревёнчатым сооружением, с паклями в щелях; и топился он зимой и в межсезонье от печи теплее, чем у Селифана в собственном доме.
Закрыть дело, к сожалению, было нельзя, ибо оно было не политическим, не уголовным, а долгим и нравственным, которое при правильной подаче можно было бы превратить в дело о растлении и подкопе под любую власть, заботящуюся о чистоте и скромности нравов. Не в Риме, поди.
Кроме того, было собрано под подпись и без них немало письменных наветов, взятых со слов односельчан. А поспособствовал этому всему наш драгоценнейший и романтичный от неопытности и вседозвольства демократического честнописания Михейша.
Кроме того, в следственном архиве дело на Селифана хоть и обросло пылью, но пребывало живым, а пыль легко сдуваемой, незажиренной. Дело было до конца не доведенным, но зато интересным, как паразитный роман Александра Дюма, — если бы его как следует опоганить непристойностями и насытить добавочно голыми персонажами.
Открывалось и закрывалось дело неоднократно. От его толщины помещалось оно в нескольких картонных папках; и было зафиксировано в приходном гроссбухе под номером 8К64У/Н'Дж — к.
***
Михайлу Игоревича Полиевктова долго — до слёз — кормили обидой и дрючили моралью в следственной (что смежно с кабинетом председателя). Чтобы никто лишний не слышал.
Обсмеивали и журили недобрыми посулами.
Словом, надсерчали сильно, но с практической работы всёж — таки не уволили. А позже, забыв происшедший казус, Охоломон Иванович Чин — Чин написал Михейше отменную рекомендацию.
***
Пара милых завитковк в виде морских барашков и флагштоки по углам карниза украшают шкаф в кабинете Чин — Чина. Подножки его выточены так искусно, что кажется, что стоит шкаф не на техническом приспособлении, а на стопках заскорузлых от старости, но вкусных когда — то жирных блинов. Чем заслужил бедный шкаф немилостливое отношение к себе Охоломона Иваныча, но трепетал он так, что сыпались оттуда книги, отпали три флагштока из четырёх, карниз сдвинулся с места и повис на одном гвозде, норовя заехать боксёру в глаз. Выдержал предмет старой столярно — плотницкой работы все хуки Охоломона Иваныча, не преклонил колен — блинов. А страдал он за Михейшину оплошку и запачканый сюртук, в чём молодой практикант не был виноват.
Не хотел бы Михейша стоять на месте шкафа.
— Тебе басни надо вообще — то писать и статьи для взрослых юнцов в анималистическом жанре. А нашей дознательской обязанности, — а это наука, друг мой, — тебе ещё долго — долго учиться надо. Может, и будет толк. Переусердствуешь слишком, — выговаривал Чин — Чин, ласково поскрипывая зубами и гоняя цыгарку из одного угла рта в другой.
— М — м–м. Я…
— И литературишь, друг — паршивец, а это служба точная — с. Тут язык должен быть короток, правдив и без всяких внутренних излишеств и энтузиазмов. Домысла нам не требуется. Это лежит совсем в другой стезе, — наконец сказал (уже шёпотом) подобревший в конце беседы Охоломон Иванович, перейдя с жертвой нравоучения из «злого» в «добрый» кабинет.
На столе анисово — рисовая бутылка с красным китайским иероглифом на желтоватом фоне. Перед Охоломоном пустая рюмка, прыгающая от стола ко рту со скоростью спугнутой с насиженного листа квакши. Перед Михейшей тоже рюмка, но только чуть — чуть отпитая, чтобы не сливалось с переполненных краёв. Эта передвигается черепахой.
— Когда попросят, тогда и выдумывай. Физкультурой займись: что сиднем сидеть? Надо качать силу мышц. Иди, отдыхай пока. И слюни вытри. Мамка заметит, папка вздует. Или сюда припрётся с дедом. А мне твоего деда причёска… о — о–ченно не нравится, — напомнил ближе к прощанию Охоломон и, подумав, добавил:
— Шумная у него причёска. Скандален твой дед без меры. И колет — то словами обидными, не распуская рук. А сила — то у него есть. Да. Кряжист учителёк твой. Сразу видно. Уж даже я б с удовольствием померялся с ним силой. На столе, на столе — с… руками — с… не думай лишнего.
— У него на голове обычный ёжик, — взмыкнул Михейша. — А отчёт — то вам поменять?
— Плюнь на отчёт… хотя, нет, — сократи и выбрось ерунду. Две — три страницы пиши. Не! Бо! Ле! — Охоломон погрозил пальцем размером в перезрелый и шершавый от тяжёлой грядочной службы огурец.
— Что ты барышне своей пишешь — мне наплевать, хотя совет мог бы дать неплохой: так девушек не завораживают! Понял? Им цветы и слюни подавай! Ихние слюни знай, а сам, будучи в обаятельском уме, держи мужскую марку. Делай строгую мину лица. И привирай аккуратней. Вот так — то вот.
Охоломон опрокинул очередную рюмку, изуверски хакнул и вытер усы.
— Сам — то пей. Не скромничай. Сегодня можно. Служебное время мы с твоей антибожьей помощью ныне укоротили.
