Словосочетание «не зряшное» Михейша дважды подчеркнул.
***
— Двадцать восемь страниц, — вскрикнул для начала Охоломон, взглянув на проставленную в самом низу стопки циферку, аккуратно выведенную римской вязью с утолщёнными засечками.
Над нумерацией страниц, — считай шедевром каллиграфии, — Михейша попыхтел изрядно и затмил своим искусством живописца Селифания.
— Четырежды семь — двадцать восемь.
И захохотал Чин — Чин опять, да так, будто в этой волшебной цифре заключалась сила бурятского цирка и весь мировой опыт смехотворения, включая развесёлые сказки про тысячу и одну ночь в балдахине с лютой извращенкой, притом шамаханской красавицей.
— А каким постскриптумом он тут подписался? — заглянул Охоломон в конец рукописи, и бегло его пролетел.
«…Любимая…» — что это!
«Клавонька…» — японца мать!
«… Увидимся… приеду…» и прочая, и прочая ерунда типа «немедля…»
— Что за чёрт! Что за идиотские шутки?
Всмотрелся ещё. Черным по белому: «Клавонька. Любимая. Увидимся».
— Да чем он тут ночь занимался? — свирепеет Чин — Чин.
— Блядские романы! На службе! Ядрёный ж ты корень! Пристраннейшие романы. Глупейшие письма. А отчёт где? Разве это отчёт?
— Михайло Иго… — ринулся было крикнуть Охоломон, но тут осенился, что Михейша им самим намедни, вернее только что, послан дрыхнуть.
Охоломон в сердцах треснул по бумагам так, что дурацкая писанина разлетелась листопадом по столу, пошла вихлястыми партиями на пол.
Подскочил колокол с Ивановой башней, хлынули по сукну чернила, небольшое озерцо закапало вниз, и глухо крикнула, отпустив с испуга пружинку голоса, стенная кукушка. На выход из домика у неё не хватило мужества. Баба глупая, а не птица на службе!
Обрызгав немыслимой красоты сюртук неуместным фиолетом, Чин — Чин с досады, перемешанной с идиотским смехом, едва смог выползти из — за стола.
Как в замедленном синема, неровно дёргаясь и произведя звук удара боевой африканской дубины о пальмовый щит, упал простецкой формы стул, да так и остался лежать до поры.
Читать творчество сотрудника, адресованное далёкой и невиновной ни в чём, — кроме дружбы с воздыхателем, — девушке Клавдии, он по честности настоящего офицера дальше уже не мог. Хотя там было много познавательного из истории слонов, искусства, литературы и модной порнографии.
Он бросил сюртук на посетительский диван, походил по комнате, теребя собачий воротник, застёгивая и расстёгивая верхнюю пуговицу, лихорадочно вертя шеей.
Стрелял себя подтяжками для успокоения нервического смеха, понижающего степень собственного достоинства. Как отменно, что в эти минуты никто не видел Чин — Чина.
Заглянул в шкаф, плеснул из штофа в рюмку. Замахнул. Ещё и ещё.
Крикнул в окошко что — то совсем бессмысленное, не предназначенное никому, кроме ветра.
Заглянул в ящик, вынул рисунок Селифания, с которого Михейша делал описание, и брезгливо бросил его поверх столешного беспорядка. Потом наклонился и всмотрелся в картинку.
Мужик на кровати ещё более смешливо сосал палец; и будто бы уже не свой, а палец Чин — Чина. По крайней мере, большой палец Охоломона дрогнул, будто бы получил некое щекотное движение, будто бы котёнок пробежался по нему шершавым язычком.
И Кучерявый Персонаж прихамел: он будто бы копотливо подмигнул Охоломону.
— Тьфу! Чертовщина какая — то, — с расстройством произнёс Охоломон Иваныч, стряхнув видение головой. Посмотрел ещё раз в Кучерявого. Точно: подмигивавший глаз теперь был закрыт полностью.
Чин — Чин встряхнул листок — глаз открылся.
— Какая ерунда! С одного стопаря такое мерещится! Солидный на этот раз вышел аперитивчик! Надо бы ещё испросить.
Охоломону Иванычу хотелось перекинуться с кем — то живым словом и, может, даже за совместной рюмочкой.
За неимением никого более поблизости, затеяна лёгкая словесная переброска с Марфой Авдотьевой. А начато, — который уж раз, — с похвалы смородинового листа.
— А чаёк — то с ягодкой неплох вышел.
— Может, ещщо подгреть, Охоломон Иваныч?
Усмехнулся: «Спасибо. Пожалуй, можно и подгреть».
Вошла Марюха и засуетилась у самовара. Чин — Чин внимательно изучал её со спины. Классная кобылка. Вот бы оседлать и пришпорить…
— Марюха! — прервалось молчание.
— Да?
— Марюха, подружка дней моих суровых, мать твою имать! А вот ты, случаем, не видала ли Михейшиного отчёта?
— Нека. Не припоминаю. А на столах что?
— На столах не то. А что ты там тогда жгла? Припоминай — ка ещё раз, да повнимательней.
— Всё что жгла, сперва было порвано в клочки. Остатки мною и маленько Михайло Игоревичем. Так Михайло Игоревич велели… А что, особливого именно произошло, Охоломон Иваныч?
