Малоопытный Михейша, непроизвольно исказив лицо, тянул градус так долго, словно, отфильтровывая крокодилов, пил воду Нила через тридцатиметровую соломинку, просунутую в мокаттанскую толщу Гизы. Побеждая запах мерзкой, сладковатой рисовой водки, забросил в рот колечко лука и медленно стал жевать.
— Так вот я и говорю — причёска твоего деда мне не нравится. Кайзера напоминает. Рискуете накануне большой войны. Не немецких ли кровей будете? Да я, однако, спрашивал уже, но подзабылось как — то.
Охоломон при приёмке Михейши прилично выпил на пару с его малопьющим батяней. Батяня еле допёрся до дому, получил от Марии первую в жизни взбучку, а Охоломон задержался до утра по диванно — кабинетной причине. А перед тем — до самых петухов — мучил Марюху рассказами о доблестной военной службе.
— Русские мы все. Я сказывал при приёме: уральских мы кровей. Добытчики камня. У нас даже живой малахит в наследстве есть.
Михейшу в стуле после выцеженной рюмки покачивает.
— Уральских, говоришь? А чёрт — то по тебе гоголевский плачет, не наш он. Тот хохляндских кровей. Пересмешник, каких поискать.
— Отчего так говорите? Всё так худо?
Чин — Чин всмотрелся в практиканта. Оценил пыл и старание. Исправил речь.
— Да, молодец ты, Михейша. Не грусти уж так слишком! Ишь, раскраснелся. Брось. Остынь. Дело наше как и везде — наживное, даётся трудом, а не наездом. Николай Васильевич, промежду прочим, по таким пустякам не хенькал. Понял, что почём?
— Понял, Охоломон Иваныч. Вашо вышокобло… — шмыгнув носом в последний раз, хотел что — то добавить и извиниться за всё произошедшее Михейша.
— Опять за старое! — прикрикнул на него Чин — Чин, по гоголевски сдвинув брови, — ступай, ступай. Товарищ — щ, твою мать.
***
— Марюха! — снова позвал помидорномордую девку Охоломон Иваныч.
— Ага? Я!
— А у Благодарихи твоей есть картины на стенах? Какие — либо. В рамках или расписные.
— Есть цветочки, дас — с. Имеются и обои красивые. Все в французско — жёлтых лилиях и в жабах красивых на листах. И плавают, и сидящие имеются, и противоположные разные звери на берегу. Алёнушка есть — ёкского художника руки, что ещё манускрыпт продаёт на площади и всё не может продать — уж лет восемь как. Хроменек он и ростом мал. Но шибко известный. Ой, шибко! Царица французская есть — так то ж типографский снимок. Дама в постелях с арапкой и опахальщиками. Отличные картины есть и куплены преимущественно по заграницам. Цветы кактусы есть, один даже с шапкой Клауса, пальма в приёмной и… дамочки с офицерами есть в дагерротипах и раскрашенные красиво. Дак там эти офицеры что вытворяют на картинках… Ойеньки! И снизу — то ходют, и на коленках — то подползают, к тётенькам прислоняются, и… это… генерал есть типа нашего Давыдова… с усищами, с букетом, в зеркало глядит, а сам — то… будто кобельком сейчас сделается… А дамы — то… С бокалиями, а сами… хохочут, радуются, видать, гостям безмерно. Как только вина на ковры да покрывалы не разольют…
— Стоп, стоп, раскудахталась! Не в галерее, поди! Что — нибудь типа этого есть?
Чин — Чин сдёрнул Селифановскую картинку со стола и сунул её в лицо Марюхе.
Марюха аж отшатнулась. Глянула секунду, — ей, опытной деревенской даме, того хватило, — перекосилась сморчком и закрыла лицо руками.
— Ах! Боже, Охоломон Иваныч, конечно нет. Это же сраму подобно.
— А то, чем девки там у вас занимаются, а в фотографиях, тобой расписаных, что? Ну! Там не срамно?
— Не знаю, Охоломон Иваныч, — кручинится Марюха, — то у них работа такая, по закону всё, а здесь…
— Так сильно срамно, что ли?
— Бесстыже рисовать. Как можно такое изображать, ведь когда прописываешь, думаешь про это всё и представляешь!
— Эх, дурёха ты малограмотная! Что ты о любви знаешь!
— Может, так и есть, только мне эта картина не нравится. Можете меня убить, а всё равно не понравится.
— Короче так, Марюха. Расщебеталась как в супе курица! Слушать меня сюда внимательно. Ты иди в художную лавку бегом, пока не закрылось заведенье, и купи там с золотом багет. Если закрылись, а Силивёстр там — точно знаю, хлещет свой клей втихушку — стучи и ссылайся на прокуратора египетского.
— Багет? Хлеба что ль, французского? Дак это… Там не подают такого хлеба.
— Рамку вот этого размера, женщина ты… Вот же непутёвость твоя! Пусть вставят туда картину и…
Тут Чин — Чин осёкся. И задумался.
— И?
— Пусть вставят, говорю, Серж Силивёстров лично пусть займется… — голос его потвердел, — и стеклом сверху пусть замостит, и завернёт пусть крепче в розовую бумагу… с блёстками… Будто в Новый год! И не показывай народу — то, а тащи всё сюда сразу. Я качество проверю. Плохо будет: опечатаю всю его… типографию… под полом. Так и скажи: подпольную. Не стесняйся правды. Держу его под прицелом и про запас: мало ли что! А ты под моей протекцией и защитой. Так что не боись. Понятно?
— Понятно, чего — с не понять.
— А я эту картинку Благодарихе презентовать надумал. И не зря, а по службе. Это тоже понятно?
Марюха пожала плечами.
— Для её заведения самое то выйдет. — Посмотрел внимательно: «Я так думаю. Всё! Решил, так решил».
— Ой — ёй, Охоломон Иваныч…
