Я боюсь того, что Вы мне пишите. От Вашего рассказа про Селифания Вёдровича Вёдрова мне стало сначала весело, как после чарки рома или водчонки — так, кажется, у вас называют это мерзкое зелье — а потом было дурно как никогда. Я уважаю искусство в вашей стране, но Ваш пример — для меня как воровской нож в полотне Рембрандта. Я знаю средневековых художников, знаю Дюрера, видела ещё некоторые жуткие вещи, но ты было невежественное средневековье, издевательство, беспричинные убийства, а теперь в России решили его повторить?
Я понимаю Ваше негодование, когда Вы описываете детали, но Селифания вашего стоит пожалеть — у него не всё в порядке с умом (как и у Вас, промежду прочим, мой дорогой друг), он тронулся в хлевах, наслушался коровьих причитаний, он плоть от плоти — член своего стада. Зверёныш, который когда — нибудь мать — старушку съест.
Вы сами измываетесь над неучёным художником, пусть даже у него набита рука и полон дом скотины, которую не терпится убить, высушить и изобразить с чучельного вида будто живую.
Пусть к нему едут заграничные покупщики — у них руки загребущие, а в глазах презренный металл. На искусство им наплевать! Сквозь Ваши слова видно неуважение и издёвку. Вас должны поругать более сведущие и терпимые в таких делах люди.
Вы разве сами не боитесь того, что у вас там в глуши творится?
Поверьте, про это всё я знаю не понаслышке, я видела Красные Фонари, я знаю, что это гнусное ремесло не прекратится никогда. Но этим заставляет заниматься общество. Оно этим пользуется. Оно его поощряет. А ваш Селифаний — дитя вашего порока, ему, как ребёнку дали краски, умышленно похвалили вредные люди, и он клюнул.
Он сам теперь кисть, холст и бомба. Он усиляет мировой бред. В распространении его псевдоискусства не сомневаюсь. Всё дурное в наше дикое время имеет скорость лучшую, чем всё хорошее и доброе.
Наивный, бедный, исступлённый — он не ведает, что творит. Его рукой водит сатана. Сатана, сатана — не меньше!
…1917 г.
3
…Ужасное сейчас время. Вы сами всё видите и испытываете. Кругом так наэлектризовано! В столице голод. Но мне страшно совсем не от этого. Я более трясусь, когда мне вручают от Вас письма. — Отчего так? — подумаете Вы.
Вот как: я всматриваюсь в нашего мсье Степана, — а его обязанность открывать двери и так ещё по пустякам — а мне кажется, что его голубые глаза излучают не русское почтение, как Вы меня уверяли, описывая доброжелательность всех русских, а насмешку и желание предательства.
